Из цикла «Ars poetica»
Петербургской поэтики пленник
и Парнаса российского гость,
с молчаливою Музой, изменник,
месяцами немотствуя врозь;
петербургской поэтики данник —
лёгкий пепел по ветру развей
над зырянской тайгою, изгнанник,
оглянись — пред тобою Рифей*:
не твоей ли он стражник неволи,
евразийский стоглавый дракон,
о котором в тридцатые, что ли,
не смолчал старина Арагон,
что «ура, мол, Урал», стерегущий
пуще тайны смарагдовых гор,
сердоликов и яхонтов пуще
входы-выходы каторжных нор.
Но когда отступает всё это,
пред тобою является вдруг
незабытый, воспетый, всепетый
из лазоревой мглы Петербург.
Трижды умерший и не воскресший,
трижды вдовый, он всё-таки жив,
но я вижу яснее и резче,
чем имперское чудо, — залив,
низкий берег закраины дальней,
до которой как будто — рукой…
И столичности провинциальной
безмятежно-трезвящий покой;
вавилонского ив многострочья
в мёртвых водах плакучую ложь;
тёмной зелени белою ночью
словно вдруг подконвойную дрожь.
И над островом, городом, садом,
в лёгкий купол столкнув облака,
пьёт незримого света громада
от воздушной свободы стиха.
…Пленник, данник, изгнанник, изменник,
в нутр рифейский сходящий Орфей!
Хлеб горчит, крутоваты ступени,
Выпит мёд, воздух пуст… соловей
не поёт… Что ж, простимся…
Минута,
и раздвинут во времени щель
трубадуры и обэриуты,
Хармс, Введенский, Арна́ут Даниэль**.
1985
______
*Рифей — в Древней Греции название северных гор, предположительно Урала.
** Виднейший трубадур конца XII века, которого Данте встречает в «Чистилище».
DE LA MUSIQUE AVANT TOUTE CHOSE*
Ни песни, ни слова, no nothing**.
Ни скрипок, ни музыки сфер.
И в молкнущем хаосе внятен
единственный этот размер.
И что в нём — надмирные хоры
иль вестник с трубой громовой?
— Не ветер бушует над бором…
— Ночь смерти и город ночной…
Та-та́-та, та-та́-та, та-та́-та…
– я, кажется, где-то слыхал…
Токката… стаккато… рубато…
последнее скерцо… финал.
1986, март
______
* Музыка прежде всего. Верлен.
** Ничего (разговорн.).
DE LA MÉTRIQUE AVANT TOUTE CHOSE*
Рифм, ложащихся накрест,
необманчивый знак:
на двустопный анапест
наустил Пастернак.
И Ахматовой ода,
хоть разгадка не в том,
« — царскосельская одурь»,
петербургский фантом;
и звучавшее остро
лет тому тридцать пять:
«На Васильевский остров
я приду умирать»:
то Эвтерпа шаманит
с Мнемозиной au pair**,
но куда меня манит
этот странный размер
— шестикрылый анапест,
замутивший ключи?
Рифмы сложены накрест.
Слушай… слушай… молчи.
______
* Метрика прежде всего.
** На па́ру.
ПРОБЛЕМА ПОЛЁТА
Тяжелее дремота,
знает маятник сна,
что проблема полёта
летуном решена.
Тяготенья земного,
распознав этот дар,
разрешает оковы
земнородный Икар.
Круче стихотворенья
на двунадесять строк
направляет паренье
восходящий поток
мимо синего бора
на зелёном холме,
в ту лазурь, до которой
досягал Малларме,
где ресничного взмаха
невесомей размах
рукокрылого праха
сквозь заоблачный прах.
Здесь стиху не помеха
ястребиная синь.
Удивлённое эхо
отвечает: аминь.
1987
* * *
Музы капризной благоволенье,
флейты фригийской хриплое пенье,
сбившийся хор аонид:
— Милая гостья? — взглядом Медузы
туже затянет старые узы
и немотой затомит.
Милая гостья — колет и душит,
жаром подземным морит и сушит,
чтобы наперегонки
брызнул из тьмы сквозь клёкот и рокот
зауми древней шёпот и ропот,
рифм зацвели огоньки.
И с архаической полуулыбкой
милая гостья бубном и скрипкой
будит родной звукоряд,
и под конец, отчитавши сурово,
дарит единственно верное слово,
бросив невидящий взгляд.
2012
Из цикла «Камерная музыка, или Игра в аду»
PARTOUT LA MÊME CHOSЕ*
Везде всё то же, и всё та же здесь
советская немыслимая смесь —
laisser aller**, и пыточка, и месть
— так, ни за что, и кровь, и без предела…
Но размывая остов бытия,
спасительного хаоса струя,
почти согласье прям его лия***,
в тюремный быт вливается несмело.
______
* Везде одно и то же.
** Как придётся.
*** Баратынский (пря — распря).
* * *
Может, уже и довольно, но всё-таки этот
белый забор дощатый, этой колючей
проволоки путаница, круги, пируэты
на шипах — ещё сберегают случай
сообщить навсегда, что в среду, к одиннадцати ноль-ноль
тысячелетнее царство ещё стояло. Что мыши
серы, а волки сыты. Что отечества ледяной
дом на песке врос в вечную мерзлоту по крышу.
УЧР ВС 389/36
Марсианская осень
в мартобре, а за ним
вереница невёсен
между каторжных зим.
Ледовитое лето —
что кромешный январь:
принимай, штабс-планета,
арестанс-календарь.
APRIL IS THE CRUELEST MONTH*
«Над серым щебнем дикий гиацинт…»
Когда-то Бродский…
впрочем, по порядку.
Стоял декабрь — оттепельный, влажный
декабрь. В соседней атмосфере шёл
спор Арктики с Атлантикой, теснившей
положенную зиму вспять на север,
и мокрые деревья и дома
под стылым неба жемчугом, под ветром,
вздымавшим толчею стоячих волн
навстречу невскому теченью (вcё же
до наводненья дело не дошло) —
смотрелись в ту коричневую слякоть,
цветущую на старых диабазах,
а где и на булыжных мостовых
(ушедших за торцами следом в Лету),
которую уже воспел поэт.
В такое-то, исполненное желчи,
и горечи, и питерского spleen’а,
пустынное (недавно рассвело)
и равнодушно-тягостное утро
часу в десятом я зашёл за Бродским,
недавно возвратившимся из ссылки:
я должен был свести его куда-то
за чем-то, что настолько было важно
тогда, насколько ничего не значит
сегодня. Я нашёл его в постеле
(я опускаю долгое lever*,
приватный кофий, сваренный на плитке
в его невероятном ложементе
из ящиков, зеркальных платяных
шкафов, на них фанерных чемоданов —
которыми он смог отгородить
себе немного privacy**; затем
неторопливый ритуал бритья
и одеванья под концерт для двух
клавиров Баха в польском исполненье,
тогда звучавший, как соната Франка
А-dur-ная для Свана).
Наконец
он был готов, и мы пустились в путь:
прошли Литейным мимо Дома, где
он как-то пробыл долгий зимний месяц
и чудом выскочил, а мне ещё
там суждено было осесть спустя
семнадцать лет; свернули на Неву
и долго шли по набережной сонной,
беседуя об этом и о том
под стылым неба жемчугом, под ветром,
крутившим толчею стоячих волн,
всегда противных невскому теченью, —
и тут, когда мы не спеша дошли
до пленных лип за чугуном решётки
(увы, немного оперной), в июле
выплескивающих поверх неё
избыточную роскошь прозябенья,
а ныне выступающих в обличье
довольно жутком, если присмотреться —
скелетов, трупов, призраков деревьев,
застывших в зимней мокрети, — о чём
подумал он, какой нездешний берег
пригрезился ему тогда, какое
видение весны, что, став на месте,
он вдруг таким обмолвился стихом:
«Над серым щебнем дикий гиацинт» —
сказав, что это тема для сонета,
который, мол, я должен написать
и принести ему, о чём забыли
мы оба тотчас.
И прошли века.
Точнее, четверть века. Уж давно
поэт-король, поэт-избранник Бродский
(Ахматова сказала — будто сам он
кого-то нанял, чтобы тот ему
устраивал «судьбу поэта»); я же
простой советский заключённый, слышал
о нём и то, и это — поначалу
немного удивлялся, а потом
за дальностью и давностью иные
явились тени.
Как-то по весне,
натужной, поздней, точно из-под палки
тягающейся с мачехой-зимой,
как будто нехотя отвоевавшей
у тщательно укатанных снегов
площадку метров десять на пятнадцать,
я вышел побродить туда (на малом
— я это замечал ещё во флоте —
и замкнутом пространстве есть всегда
немного места для уединенья),
и, чтобы не смотреть по сторонам
(не ранить взора), я глядел под ноги,
где тоже было мало красоты:
щебёнка, дранка, прошлогодний мусор —
всё мокрое и склизкое… осколки
когда-то недобитого стекла
на кучке щебня… а над ней — читатель
уже, конечно, понял, что над ним,
над серым щебнем, я, склонясь, увидел
голубоватый дикий гиацинт,
благоухавший в этой нищете,
процветший над бесплодною землёю,
не ведающей Леди гиацинтов,
землёй, которой бесконечно чужды
мои пенаты, Бродский, Петербург,
коричневая слякоть, я — тогдашний
и нынешний, зимующие липы,
решётка сада, встречный ветер, дружба,
декабрь, утраченное время, склонность
к предательству, клавирные концерты,
Петрарка, ненаписанный сонет —
венок сонетов…, — ветреная младость,
Россия, Лета, Элиот, Нева
и выморочно-пепельное утро
под стылым неба жемчугом — мгновенья
из времени в безвременье прорыв,
и этот вот из вечности процветший
над серым щебнем дикий гиацинт.
1985, май
______
* Апрель — жесточайший месяц. — T. S. Eliot.
** Личная жизнь.
Из цикла «Аrs amandi»
Лазурь и злато
легчайший бриз
нёс, гость крылатый,
в наш парадиз.
Но это лето
и та любовь
уплыли в Лету,
как «Дым» и «Новь».
* * *
Годами ткавшаяся ткань
Раздралась всуе — дрянь и рвань
осталась от бесценной ткани.
А был – запечатлённый сад,
цветы и птицы, и закат
– такой, как где-нибудь в Иране…
Раздралось дивное шитье,
и не твое, и не мое,
и где уток, а где основа?
Иосиф говорил – «не рань»,
а дети – «дождик, перестань»,
а жрец швецу не скажет слова.
TAEDIUM VITAE*
Бывает так: не до чего
—ни до того, ни до сего,
и Божий мир свело до мути
из ста оттенков черноты
без красоты, без лепоты —
энгармонизм безгласных tutti**
без смысла, замысла и сути.
Но бог деталей всемогущ:
блуждающий в потёмках луч
захочет — высветит из плена
твоё запястье, взгляд, кольцо,
твоё бессмертное лицо,
сонату си-бемоль Шопена —
всё в жертву памяти нетленной.
______
* Меланхолия.
** Музыкальный термин для обозначения всего оркестра.
Из Varia
ПЕТЕРБУРГ В МАРТЕ 2024 ГОДА
И не зима, и не весна,
а что-то вроде
зимой задолженного сна
самой природе
про вспять катящуюся ртуть
Невы воспетой
сквозь снежной круговерти муть —
обратно в Лету.
ИЗ «КНИГИ СНОВ»
Утро прозрачности необычайной
тонет в лазури. Заварен чай, но
силится тщи* непробудный мозг,
снов расправив тугую замять,
их толчею переупрямить,
к яви вседневной прокинув мост.
Птичьи ли трели, блики и тени,
ветр, удививший веток плетенье,
да листвы спазматичная дрожь:
эта анархия — мать ли порядка,
как мы писали в школьных тетрадках,
или сродни сновиденьям ложь?
Сон ли Татьяны, «Сны о России»,
«сон о лисичках», сны о Мессии —
кружится снов записных котильон;
сон ли Иакова, сон фараона,
сон ли во сне Наполеона,
сон Кальдерона, что жизнь есть сон?
______
* Тщетно
Михаил Мейлах
Литературовед, филолог, поэт и переводчик. Родился в Ташкенте . Закончил филологический ф-т Ленинградского униферситета (1967) и аспирантуру Ленинградского отделения Института языкознания (руководитель — В.М. Жирмундский). На основе диссертации опубликовал книгу «Язык трубадуров» (1975). Навещал И. Бродского в Норенской, автор статьи о Бродском в Большой российской энциклопедии. Стараниями Михаила Мейлаха вышли в свет издания обэриутов (Д. Хармс, А. Введенский). Принимал участие в издании первых переводов англоязычной прозы В. Набокова. В настоящее время живет в Германии и России (Комарово). С 2002 г. — профессор Страсбургского университета. В 2025 г. в издательстве Геликон Плюс (СПб) вышла книга «Камерная музыка», куда вошли как ранние, так и поздние стихи поэта.
