Рассказ
Николай Васильевич захворал. Скучное это занятие недужить, но и жить ему с некоторых пор стало так скучно, что не только день ото дня, а день от ночи перестал отличать. Все складывалось удачно для проклятой хвори, которая играла с ним в прятки, как кошка с мышкой, и никакие пилюли ей не препятствовали. Химия хозяйничает, когда тело того хочет, а тело чего-нибудь хочет, когда человеку жить занятно. Короче, собрался Николай Васильевич помирать. Что еще делать? И надо сказать, ничуть ему не было страшно. Только немного обидно. Мало того, что нет у него наследников, так и наследовать нечего. Не нажил он ничего. Другие наживали, а он это дело проворонил. Разве что замечательную библиотеку имеет, которую всю жизнь собирал, с самых юных лет. Небольшая, но очень хорошая коллекция книг, их Николай Васильевич за многие годы не раз читал и перечитывал. Можно было, конечно, завещать их какой-нибудь районной библиотеке, да библиотеки чувствовали себя ненамного лучше Николая Васильевича. Жалко было коллекцию до слез, не хотелось с нею расставаться, ох как не хотелось. Она для него член семьи, эта коллекция. Лежал человек на продавленной кровати, не имея сил поднять голову с подушки, взирал на единственных друзей своих, выстроившихся на книжной полке и думал: «Сиротки вы мои, кому вы теперь нужны, на кого ж я вас покину?»
И сам не заметил, как отошел. Правда, еще не знал, как нормальные люди отходят. Сам наполовину пребывал на этом свете, наполовину на том. Это он понял по тому, что стены его комнатки — три с половиной на четыре — ни с того ни сего покрылись сизым туманом, а рядом с кроватью прямо из воздуха образовался человек в белом одеянии. Не в докторском халате, каких Николай Васильевич повидал на своем веку множество, а в длинном до пола балахоне, без фонендоскопа или иного бестолкового прибора, да еще и полупрозрачный. Долго гадать не пришлось, гость сам представился:
– Никифор я, проводник твой. Ты главное, не волнуйся, не суетись. Чуток ногами подрыгаешь и успокоишься. Минуту-две… После чего окунешься в благодать, в рай то есть, куда мне предписано тебя препроводить.
– Не могу, — сказал, а на самом деле еле слышно прохрипел Николай Васильевич. – Оставить их не могу! – И глазами на книжные полки показывает. – С собой бы, а?..
– С собой не положено, извини, брат, — развел руками полупрозрачный Никифор.
– Так ведь пропадут же! Сгниют. Ты бы помог, родной.
– Как же я помогу? На тебя вот пропуск выписан, — и Никифор показал бумажку с печатью, — а на имущество нет разрешения. С вещами туда никак нельзя.
– Так то не вещи, то ж книги. Без них мне и рай не рай.
– От рая отрекаться – это, знаешь ли… — Никифор покачал головой. – Чревато… Прямо и не знаю, что с тобой делать?
– Да я ж против рая ничего не имею! Ты только замолви словечко. Может, позволят. Ну, сделай ты доброе дело! – взмолился Николай Васильевич.
Никифор почесал затылок.
– Ладно, безгрешная душа, попробую. Ты тут помучайся чуток, я скоро.
– Спасибо, — прохрипел Николай Васильевич.
– Спасибо потом скажешь, — отозвался исчезающий Никифор.
Не успел умирающий глазом моргнуть, как проводник вновь образовался рядом с кроватью. Николаю Васильевичу показалось даже, что передумал Никифор. Но выяснилось – нет, не передумал.
– Значит, так, — заявил Никифор. – Случай был: портному одному позволили иголку с собой взять. Раз одному можно, то и другому не грех. Прецедент. Личное дело твое запросили, то да се. В общем, разрешили. Сколько их у тебя, книг-то?
– Триста или чуть больше.
– Ух ты, ё… — осекся Никифор, не выговорил неподобающее слово и ладонью рот прикрыл. — Велено взять десять, не больше.
– А как же остальные?
– Ишь чего захотел! Скажи спасибо, что десять позволили.
– Спасибо, — второй раз в предсмертных муках пробормотал Николай Васильевич и тотчас почувствовал внезапный прилив сил: голову приподнял с подушки, руками-ногами перестал сучить.
– Ты давай выбирай, только поскорее.
Легко сказать «выбирай». Снимал Николай Васильевич книгу с полки, клал ее на стол, затем другую, третью… потом, подумавши, начинал заменять их другими. Весь в поту. Особенно перед Никифором ему было неловко. Тот проявлял признаки нетерпения, ходил по комнате взад-вперед и нервно стонал каждый раз, когда отобранная книга перемещалась со стола обратно на полку. Понял Николай Васильевич, что не справиться ему с непосильной задачей. Взял первые попавшиеся десять и доложил проводнику, что готов.
Перевязали книги бечевкой и тронулись в путь. Квартиру Николая Васильевича быстро заполнил сошедший со стен сизый туман, а после — деревья за окном, детская площадка, торговый центр, обмен валюты, ателье бытовых услуг, железнодорожное полотно, ползущая по замороженным рельсам пригородная электричка – все было съедено обильным, все более сгущавшимся туманом. Проще говоря, исчезло раз и навсегда.
* * *
Кущи ему – то ли совпало, то ли полагалось так — достались под тем же номером, что и земная квартира: сто двадцать первые. С домофоном. То есть если кто приходил, то личный соловей на пальме должен был известить об этом сладкоголосым пением. Кроме соловья сидели на ветках и другие птицы, и каждая умела трели выдавать, и все норовили хором петь. А соловей как раз вполне мог полениться и не известить о приходе гостя. Росли здесь также невиданной красоты цветы, яблони, груши, абрикосы, а была еще тропинка, которая вела к пруду с прозрачной водой и с золотыми рыбками.
– Ну, располагайся, — сказал Никифор. – У меня, понимаешь, запарка, другие на очереди, сопровождать надо. Забегу как-нибудь проведать.
И умчался.
Первым делом Николай Васильевич книги свои под кустом разложил, вначале стопочкой, потом полукругом. Стоял и любовался ими. После чего решил, что если дождь или там роса, то отсыреет бумага. Собрал свои сокровища и рассовал их по разным кустам, между веток. Так надежнее, не хуже, чем на полках. И вдруг соловей на дереве запел, да так тревожно, хрипло, будто по нему из рогатки стрельнули. Это сосед к Николаю Васильевичу знакомиться пришел.
– С новосельем, — сказал сосед, обеими руками пожимая руку Николаю Васильевичу. – Мир этим кущам! Михаилом меня звать. Мишей то есть. А вас как, почтеннейший?
– Николай Василь… Можно просто Николай.
– Очень рад, Николай, очень рад. Наслышан о вашей поклаже. Говорят, целую библиотеку перетащили?
– Какое там! — махнул рукой Николай Васильевич. – Всего-то десять книг. Никифор сказал, больше никак.
– И то дело. Десять — считай, библиотека. Молодец ваш Никифор. А у меня проводник был так себе. Хотел и я уникальные платья взять, выкройки для своего времени необычные. Какое там. Он три раза туда-сюда бегал, согласовывал, пока я загибался, потом заявляет: разрешено взять одну-единственную иголку. Я уж не стал настаивать, невмоготу было. Взял самую большую иглу. Ею еще бабка моя пользовалась, знатная была модистка. У нас весь род — одни портные. Прадед мой самому царю штаны пощивал. Жаль, не дожил до лучших времен. Сегодня всем этим фанфаронам-кутюрье носы бы утер.
– Так значит, о вас мне рассказывал Никифор.
– Обо мне, о ком же еще. Я первый унес, можно сказать, в небытие предмет материального мира. Пионер, проще говоря. Чуть не половина рая ходило ко мне иголку смотреть. Позже дама одна альбомчик с того света прихватила семейный. И к ней ходили. И к другим. Ну, а теперь и к вам ходить будут. Ждут, пока освоитесь. Но я, как видите, набрался храбрости, первым явился. Вы уж, голубчик, извините великодушно. Соблазн. Очень посмотреть хочется.
– Конечно, конечно, — сказал Николай Васильевич и стал доставать из кустов книги.
Портной взял первую, полистал ее и выразил свое восхищение. Так и сказал:
– Какая прелесть! Смотри-ка, с иллюстрациями! Уже и не помню, когда держал в руках книгу. Дайте-ка эту… Надо же, в суперобложке. И что же, вы их все читали?
– Читал больше, и не раз.
– А мне, дорогой мой, не до того было. Все кроил и шил, кроил и шил. Народ одевал. Дайте почитать. Ну, вот хотя бы эту. Не беспокойтесь, я предельно аккуратно, чистыми руками. Заверну ее в лопух. Дадите?
– Охотно, — откликнулся Николай Васильевич, хотя большой охоты у него не было.
– Правда? Ну, спасибо. Можете не волноваться, верну ее скоро. Хотя в наших условиях время, знаете ли, никакой роли не играет. А на мою иголку взглянуть не желаете? Я ее как раз с собой прихватил. – Портной приподнял свой балахон, выудил вдетую с обратной стороны иглу и протянул ее Николаю Васильевичу. — Только осторожно, не уроните, легко в растительности затеряться может.
Николай Васильевич взял иголку двумя пальцами, посмотрел на свет.
– Обратите внимание на ушко, Особая технология, в него любая нить без всякого кокетства проникает.
– Знатное ушко, — вежливо отозвался Николай Васильевич, возвращая иголку.
– Понимаю: не успели еще соскучиться по вещам. Потом сами попросите посмотреть. Хотя вы своими книжками, надо признать, многим тут носы утерли. Ну, не смею больше обременять. Заходите в гости. Девяносто девятые кущи. Легко запомнить: две девятки.
После портного заходили и другие. Книги листали, восторгались, просили почитать. Николаю Васильевичу неудобно было отказывать, и в результате осталась у него одна-единственная книга. И когда пришла к нему дама с семейным альбомчиком, стала родственников своих показывать, половина из которых сама в этих краях не по своей воле обосновалась, и попросила дать ей почитать оставшуюся книжку, Николай Васильевич вынужден был ей отказать. Объяснил, что все раздал, у самого для чтения ничего не останется. Дама книжку со вздохом вернула и, прижав к груди свой альбомчик, пошла по тропинке.
– Я вам обязательно что-нибудь дам, как только вернут, — заверил ее вслед Николай Васильевич.
Обиделась дама, ничего не ответила, голову не повернула. Походил Николай Васильевич вокруг пруда с золотыми рыбками, чувствуя внутри неприятное покалывание оттого, что человеку пришлось отказать, но ничего не поделаешь — присел на пенек и раскрыл книжку.
* * *
А проводник Никифор, как и обещал, заскочил к нему однажды.
– Хорошо устроился? Кущи-то с удобствами?
Да, вполне, благодарю вас, не жмут.
Не жмут, — усмехнулся Никифор. — Тут о твоих книжках разговоры ходят. Говорят, никому не отказываешь, читать даешь. Ну, и правильно, на то он и рай. И тебе хорошо, потому как доброе дело делаешь, и другим, потому как веру в доброту не теряют. А у меня новость: не проводник я больше, на повышение, брат, выдвинули.
– Поздравляю.
Спасибо. Я что подумал. Перед повышением отпуск небольшой полагается. Что без толку соловья слушать, капризный он стал, я лучше книжку хорошую почитаю. Правильно? Ты мне выбери что-нибудь на свое усмотрение.
– Так ведь выбирать нечего. У меня только одна осталась. Остальные на руках, — сказал Николай Васильевич и показал Никифору оставшуюся книжку.
Ты бы список завел, кому что даешь. Добрые дела тоже с умом делать надо. А эта хорошая?.. Ладно, возьму ее.
И Никифор ушел с книжкой. От сердца оторвал ее Николай Васильевич, но отказать проводнику было бы вовсе неудобно. А из прежних книжек ему пока ни одну не вернули. И пошел Никифор в девяносто девятые кущи, к портному. Тот его хорошо принял, посадил на пенек, угостил утренней росой, снова иголку свою продемонстрировал. А насчет книжки заминка вышла. Читать-то он ее читал и очень остался доволен, да правнук почитать взял. Правнук, он человек ученый, алхимик, соскучился по книгам. Никак нельзя было отказать. Так что пусть Николай Васильевич не обижается, у него еще вон сколько есть. Николай Васильевич объяснил портному, что нет у него ничего, сам без книг остался.
– Как же так? – воскликнул портной. – Кому чего давал, помнишь? Адресочки имеются?
– Да не запомнил я. Они говорили, что соседи, живут рядом, обещали скоро вернуть.
– Экий ты, однако. Мы тут все друг другу соседи. Триллионы соседей, понимаешь. Я же предупреждал: тут нет ни пространства, ни времени. «Скоро» здешнее может наступить через три века, а «рядом» может оказаться у черта на рогах… — Осекся портной, не то сказал, посмотрел по сторонам, не слышал ли кто, осенил себя крестным знамением. — Ладно, — говорит, — вместе пойдем искать.
И пошли они по улице Стриженых кущ, свернули на Светозарную, потом по Заупокойной, по Безгрешному переулку и по проспекту Безвинно убиенных – в дома стучаться, пропажу искать. Народ все больше попадался отзывчивый, сокрушался, что книги затерялись, руками разводил и уверял, что у самих книг нет, а у кого они есть, непременно вернут, потому как в этих местах воры не водятся. Делать нечего, оставалось идти к правнуку-алхимику, того хоть точный адрес был известен. Но алхимика, как выяснилось, в Большой совет выдвинули, и переехал он в Дом всех святых, куда так просто не попадешь.
– Да-а-а, — почесал затылок портной. – Неловко мне перед тобой. Не знаю прям, как вину свою загладить. Ну, хочешь, иголку свою дам поносить?
– Спасибо, не надо. Вины твоей нет, — успокоил портного Николай Васильевич. – Лучше иди домой, отдохни, а то со мной весь день ходишь.
– Тогда уж пошли вместе. И мой тебе совет: наберись терпения, вернут ведь когда-нибудь.
И пошли они обратно – по проспекту, по переулку, по улице, перешли мост через реку Геон. А когда проходили через площадь Неуслышанных молитв, увидели человека в шлеме, на велосипеде.
– Глазам не верю! — воскликнул портной и так прытко кинулся навстречу велосипедисту, что тот вынужден был резко притормозить. — Настоящий? – спросил, ткнув пальцем в руль велосипеда.
– А то, — гордо ответил велосипедист.
– Ну, дела! Нет, ты видишь, что творится? – призвал портной в свидетели Николая Васильевича. – Мне — иголку, а тут – целый велосипед.
– Ну, и что, ну, велосипед. Я на нем всю жизнь гонял, олимпийские кубки завоевывал, — стал оправдываться велосипедист. – Имею полное право. Если хотите знать, один вообще автомобиль сюда перевез, «ауди», и ничего. А другой электронику, в земной жизни программистом был. А этот свое ауди в кущи, говорят, загнал, утренней росой моет. А еще рассказывали, лежит в местной администрации заявление с просьбой перенести сюда фамильный особняк. Не пристало ему, видите ли, в обычных кущах. И ведь позволят…
– Вот времена!.. — вновь покачал головой портной. – А я-то со своей иголкой… Дашь покататься?
– Дам, — обещал велосипедист. – Только не сейчас. – Зайдите как-нибудь на неделе.
И поехал дальше, забыв сообщить адрес.
– Видал? — кивнул портной вслед уезжавшему велосипедисту, – Видал, Колян, как люди посмертно устраиваются? — Не повезло нам с тобой, ой, не повезло!..
– В чем не повезло?
– Рано умерли. Умри я позже, взял бы с собой и платья, и выкройки, и швейную машинку, раз на то пошло! «Зингер», слыхал? – В нашем деле то же самое, что «Ауди». Сказал, махнул с досады рукой и снес полкуста огненно-рыжего терновника.
* * *
Из вежливости подождал Николай Васильевич еще немного, — может, полвека, а может, чуть больше, пока не стало совсем невмоготу, – и решился-таки отправиться к Никифору. Тот был теперь архангелом третьей степени, восседал на клочковатом сизом облаке за таким же клочковатым сизым столом. Принял Николая Васильевича радушно, велел херувиму-секретарю чашку пальмового сока для гостя подать.
– Хорошо, что сам пришел, — говорит. – Хотел за тобой ангела послать.
– Правда? – обрадовался Николай Васильевич. – Прочитали книгу?
Какую книгу? Ах, книгу!.. Да нет, брат, не до того, тут серьезнее дела. К нам едет ревизор. Инкогнито.
– Значит, читали, — сделал вывод Николай Васильевич.
– Читал, не читал! Говорю же, не до того, хватит о книгах! – рассердился Никифор. – У нас такое творится, а ты о чем. Полная чертовщина… — осекся Никифоро. – Неразбериха то есть. С ума все посходили. Раньше, как было — по одному предмету, для памяти – и хорошо, и спасибо. А до того и вовсе ничего не полагалось. Теперь понатаскали хозяйства. До чего дошло – дачу трехэтажную норовят в рай перетащить. Не веришь? Вот прошение. Львы с мраморными шарами у входа. — Никифор показал бумажку. — Коренное население жалуется. Полюбуйся! – И Никифор показал увесистую папку. – Старожилы пишут: обидно им, понимаешь. Возможности прозевали. Но это еще полбеды. Заявление поступило от одной дамы — семейный альбом пропал. Свистнули. Тетка составила список подозреваемых. И знаешь, кто в этом списке?.. Догадался, нет?.. Ты, мой дорогой, вот кто.
– Зачем мне чужие родственники?
– Сам знаю, что незачем. Но сигнал сам по себе тревожный. У нас со дня сотворения воров не наблюдалось. Не припомню. А сейчас, будь уверен, пойдет-поедет. И кто ловить будет? Я? Милиции, в смысле полиции, легавых, проще говоря, Шерлоков Холмсов у нас раз два и обчелся. А тут еще и ревизор с секретным предписанием. Такого тоже на своем веку не припомню. Короче, указание поступило. Порядки в связи с предстоящей ревизией ужесточить, проводников отстранить, коридоры прикрыть, оставить только главную тропу и поставить на ней, прямо у ворот, контрольно-пропускной пункт. С устройством.
– С каким устройством?
– В том-то вся хитрость, — заговорщицки подмигнул Никифор. – Один святой придумал, бывший алхимик. Игла. Внутрь, в рай то есть, пропускаешь только то, что через ушко пролезет. Понял? — И Никифор продемонстрировал Никифору знакомую иглу. – У портного конфисковали. Держи. Воткнешь в тропу прямо перед воротами.
– Я? – удивился Николай Васильевич.
– Ну, не я же! Зачем, по-твоему, я все это тебе рассказываю? Будешь хранителем иглы. Это, брат, почище, чем проводником. И учти, никому никаких поблажек. Пропускаешь только тех, кто пройдет через ушко. Чистая душа-то всегда пройдет, а если что с собой прихватила, то обязательно застрянет. И ты тут как тут. Короче, с повышением тебя.
– Спасибо, — пробормотал Николай Васильевич, держа в пальцах иголку и не зная, куда ее деть.
– Ты ее пока к балахону пришпандорь. А то потеряешь, — посоветовал Никифор. – Ну, приступай к новым обязанностям. Ангел тебе дорогу покажет. Что стоишь?
– Спросить хотел, — неуверенно пробормотал Николай Васильевич. – А что портной? Ведь его же игла.
– Лучше не спрашивай. Еще одна головная боль, — махнул рукой Никифор. — Портной несознательность проявил. Иглу-то сдал, а сам прошение подал, за швейной машинкой «Зингер» захотел вернуться. Понятное дело, отказали. Если все начнут за пожитками возвращаться, что тут начнется. Проходной двор. А он обиделся: оказывается, кому-то, я уж не знаю кому, вернуться за имуществом позволили. Совсем от рук отбился, свистнул чей-то велосипед и укатил на нем в неизвестном направлении. Короче, в розыске твой портной. Предписано всем, кто знает о его местонахождении, сообщить в канцелярию незамедлительно. — Никифор выдержал паузу и спросил, глядя Николаю Васильевичу прямо в глаза: — Вы ведь, кажется, в корешах ходили?
– О его местонахождении мне ничего не известно, — поспешно ответил Николай Васильевич. А сам подумал, что если бы и знал, не сообщил бы.
– Понимаю, — кивнул Никифор и еле заметно усмехнулся, будто прочитал его мысль. – Потому не настаиваю. Ну, иди.
Херувим в фуражке с кокардой привел Николая Васильевича к главным воротам, показал, куда иглу воткнуть, посадил на ближайшую пальму соловья-сигнальщика на случай тревоги и ушел.
* * *
Работа была спокойная и даже будничная. Души перелетали сквозь ушко, и если кто застревал, то Николай Васильевич извинялся и просил достать из карманов все лишнее. Если кто пытался его задобрить, совал ему кольца или иные предметы роскоши, то Николай Васильевич снова извинялся и говорил, что мзду не берет, ему, за рай обидно. Возмущались новопреставленные, однако делать нечего, оставляли пожитки у ворот и проходили внутрь. Один седой старичок подъехал в кресле-каталке и журнальчик Николаю Васильевичу предложил с неодетыми дамами, вывернувшимися наизнанку до самых, что ни на есть глубинных внутренностей. Полистал Николай Васильевич непристойный журнальчик, вздохнул с сожаленьем.
– О’кей? – спросил старик.
– Никак нет, — ответил Николай Васильевич.
– Не понял.
– Нихт, найн, говорю же, нон, воч, ара, в том смысле, что извиняйте и бай.
– В каком смысле?
– В смысле или оставляйте, или сами оставайтесь.
О, майн гат, воскликнул инвалид. И стал объяснять Николаю Васильевичу, что он издатель, всю жизнь боролся с цензурой при жизни, но не полагал, что придется делать это и после смерти. Николай Васильевич широко улыбнулся и руками развел: ничего не поделаешь. Пришлось инвалиду оставить у ворот всю кипу, которую с собой прихватил, да кресло-каталку в придачу и последовать дальше на своих на двоих. А надо сказать, что каждый раз, когда кто-то оставлял у ворот свое хозяйство, соловей трель выдавал: еще один нарушитель. На эту трель сбегались херувимы в фуражках с кокардами и забирали изъятое в камеру хранения. А однажды ни с того ни с сего соловей заголосил, когда у иглы вообще никого не было.
– Ты чего? – поднял голову Николай Васильевич. – Горло, что ли, прочищаешь?
Соловей не ответил, а продолжал голосить все тревожнее до тех пор, пока голос его не стал похож на пожарную сирену. Выл соловей на всю округу, пока кто-то не сбил птичку с дерева камнем. Упал соловей на землю, ни с того ни с сего превратился в ворону и улетел, каркая, неведомо куда. Николай Васильевич проследил взглядом, откуда камень полетел, и среди кустов увидел портного с велосипедом.
– Рад, что тебя, а не другого хранителем иглы назначили, — сказал портной.
– А тебя, Михаил, ищут, между прочим.
– Знаю я, — махнул рукой портной. – Ты лучше скажи, тут человек на белой ослице не проезжал?
– На кресле-каталке старичок проезжал, а на ослице не было.
– Значит, будет, — сказал портной, сошел с велосипеда, стал срывать ветки с пальмы и стелить их перед воротами. – Помог бы, — обронил он.
– Да-да, конечно, — отозвался Николай Васильевич и тоже стал срывать пальмовые ветви. – А зачем мы это делаем?
– Так надо, — сказал Михаил. – Встречаем, стало быть, важную персону…
Тут из-за кустов фуражки с кокардами показались. Первым увидел их Николай Васильевич, ткнул локтем портного, и тот со всех ног кинулся к велосипеду.
– Держи его! – кричали херувимы. – Окружай!
Портной ловко оседлал свой велосипед, сбил с ног вставшего на пути херувима и налег на педали. Кокарды – за ним. А один из херувимов повернулся к Николаю Васильевичу и погрозил ему издали кулаком – мол, мы еще с тобой поговорим, с преступником шепчешься. Оставшись один, хранитель иглы присел на пальмовые ветви. Книжку бы сейчас, подумал он с тоской, да где они теперь, мои книжки. И сам не заметил, как задремал.
– Мир тебе, хранитель иглы, — услышал он за спиной, обернулся и увидел человека в багровой накидке, сидящего на белой ослице, как и предупреждал портной. – Я вижу, с радостью меня встречаешь, пальмовых ветвей набросал.
– Это не я, это Михаил, — ответил Николай Васильевич, поспешно вскочив на ноги. – Он сказал, что кто-то должен проехать. Наверно, вы.
– Правильно сказал. Вот и проезжаю.
– Через игольное ушко надо бы пройти. Так пролагается. А ослицу, извините, придется оставить. Мне очень жаль, не пролезет ослица.
– Почему ты решил, что не пролезет? — улыбнулся наездник, пришпорил ослицу, и оба, будто в нить превратились, в одно мгновенье пролетели через игольное ушко. — Видишь, все возможно, — сказал человек в накидке. – Только верить надо. Ну что, останешься тут или со мной пойдешь? Да и чего тут тебе делать, между нами говоря.
Удивительный был человек. Из тех, за кем пойдешь куда угодно.
– С вами! – восторженно отозвался Николай Васильевич. – Если возьмете.
– Тогда садись, — сказал человек в накидке. – И иглу свою прихвати. Не нужна она больше. Рай, он ведь все время обновляется, на новом месте возникает. Все в мире обновляеятся.
Николай Васильевич взял иглу, оседлал ослицу, обхватил руками наездника за поясницу, и ослица, пробежав некоторое расстояние, взмыла в воздух. Будто птица. Но теперь уже ничто не могло удивить Николая Васильевича.
– Смотрите, — сказал он, показав рукой туда, где по улицам и переулкам резво мчался на велосипеде портной, похожий сверху на проворного муравья. — Это тот самый Михаил, о котором я вам рассказывал. Хороший человек, помочь бы ему, а то ведь поймают.
– О нем не беспокойся, — ответил человек в накидке. — Он и есть ревизор. Закончит дела и присоединиться к нам.
– Ревизор?.. А я думал, портной.
– Одно другому не мешает. И даже наоборот, портной меру знает.
– А мы теперь куда?
– Туда, — ответил наездник, подняв голову и устремив взгляд вверх. – Я же сказал: всякий рай когда-нибудь перестает им быть. – И тогда появляется новый, выше, лучше предыдущего.
Снова глянул вниз Николай Васильевич и увидел покрывающиеся туманом главные ворота, улицу Стриженых кущ и площадь Неуслышанных молитв, увидел снующие по улицам автомобили, яхту на реке Геон и трехэтажный особняк на ее берегу. Увидел все это в последний раз, потому что очень скоро картина была съедена сгущавшимся туманом, а проще говоря, исчезла раз и навсегда. А вскоре, к великой радости Николая Васильевича, портной на велосипеде вырвался из липкого тумана и полетел вслед за ними. Прямо на велосипеде. И даже рукой помахал. А в следующее мгновенье хранитель иглы, готовый верить всему, не смог поверить глазам своим. Вгляделся: не привиделось ли. Правда ли, что к багажному сидению велосипеда аккуратно привязаны бечевкой все десять книжек, которые когда-то, уже и не вспомнить, когда, он, Николай Васильевич, отбывая в рай, спас от забвения?
Руслан Сагабалян
Писатель, журналист, кинодраматург. Некоторые произведения опубликованы под псевдонимом Сагарус. Член Союза журналистов, а также Союза писателей России и Армении. В годы учёбы создал вместе с друзьями, студентами факультета журналистики, Клуб молодых фантастов, вскоре ставший популярным в Ереване и за его пределами. Позже был ответственным секретарём секции научно-популярной и приключенческой литературы при Союзе писателей Армении. Автор сценариев десятка мультипликационных, а также короткометражных и документальных фильмов. Написал в соавторстве с Кариной Вердиян юмористический рассказ Друг, который вошел в киножурнал Ералаш. В 2009 г. получил международную премию Медиа-союза «Золотой глагол». Был несколько раз премирован за лучший материал года в ряде периодических изданий.
