В первый раз я увидел Владислава Фелициановича Ходасевича в мае 1925 года на вечере Союза молодых поэтов и писателей. Союз был тогда в самом начале своего существования; «младшее поколение» еще не успело завоевать себе признания.
Быть напечатанным в «Современных записках» или в «Звене» являлось в то время несбыточной мечтой, и ни одна газета «молодых» еще не печатала. Поэтому майский вечер Союза был большим событием для тогдашнего «Монпарнаса»: Довид Кнут, первый из всех участников Союза, выпустил свою первую книгу стихов1. Как председатель и идеолог Союза, я должен был прочесть об этой книге доклад – с вызовом «старшему поколению», с утверждением новейшей поэзии и т. п.
Перед самым началом доклада в зал вошел необычный посетитель. Поэты почувствовали это сразу, но никто посетителя не знал.
..тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх…
У посетителя было надменное, умное, все в морщинах лицо и длинные волосы. Длинные волосы в то время носил только Бальмонт. Но Бальмонт, по приглашению Союза, уже два раза выступал у нас, его знали.
– Кто же?
Впрочем, мне некогда было рассматривать незнакомца, я начал читать. Вероятно, если бы я знал его имя, мой доклад не был бы прочтен с таким задором и самоуверенностью.
После окончания вечера (вечер вышел удачным, публика хлопала и докладу, и «юбиляру» Довиду Кнуту, который читал стихи) Ходасевич подошел ко мне и представился. Участники Союза пошли с ним на Монпарнас в «Ротонду»2, и там Ходасевич познакомился со всеми. До глубокой ночи мы слушали его рассказы о Берлине, Москве, Блоке, петербургском голоде, Доме писателей, Белом, Максиме Горьком – всего не перечислить.
Ходасевич был прекрасным рассказчиком и, в отличие от других тогдашних, «старших», держал себя с молодежью как равный с равными, чем очаровал всех. В течение ближайших месяцев Ходасевич сделался самым желанным гостем в кругу молодых поэтов.
В то время поэтическая атмосфера эмигрантского поколения только еще смутно намечалась. В Союзе шла острая борьба между последователями Пастернака, считавшими, что «после Пастернака нельзя писать иначе», представителями имажинизма и футуризма и той группой, к которой примыкал и я, стремившейся вернуться к ясности и простоте, к традиции начала 19-го века. Знакомство с Ходасевичем оказалось чрезвычайно полезным для многих тогдашних молодых поэтов. Он решительно отмежевался от формализма и левизны, и группа «неоклассиков» приобрела в его лице сильного союзника.
В начале 1926 года Ходасевич был приглашен заведовать литературным отделом в газете «Дни». Этот литературный отдел стал первым в Париже местом, где начали появляться стихи молодых поэтов. Тот самый Ходасевич, у которого была репутация злого и беспощадного критика, в первые годы своего пребывания в Париже очень много сделал для младшего поколения. Он же, вместе с З. Гиппиус, впоследствии открыл доступ «молодым» в «Современные записки».
Сам Ходасевич был прирожденным литератором: все, что имело отношение к литературе, он воспринимал как самое важное. У него всегда были литературные «враги», «друзья» и «попутчики». Обладая широкой эрудицией, сам усердный работник, Ходасевич требовал такой же работы и от других. В этом отношении он был беспощаден, придирчив, насмешлив.
…Привил-таки классическую розу
К советскому дичку…
Эмигрантские «дички» принимали методы Ходасевича, но порой бунтовали. Одним из первых восстал против них Борис Поплавский.
В те годы Ходасевич находился в расцвете своего дарования. Всего несколько лет назад, в Берлине, он выпустил книгу стихов «Тяжелая лира», лучшую из всего им написанного.
Как большинство писателей того поколения, которое начало свою литературную деятельность еще в России, выехав за границу, Ходасевич являлся представителем прежней традиции и в то же время активным участником новой зарубежной литературы. Выпуская в 1927 году «Собрание стихов», в предисловии к нему он отрекся от двух своих ранних книг – «Молодость» и «Счастливый домик» – и удержал из напечатанных в России книг только «Путем зерна»3.
Причисляя себя к символистам (молодость свою Ходасевич провел в Москве и был близок к московским символистам – Андрею Белому и Валерию Брюсову), Ходасевич называл себя «последним представителем символизма». Во время своего, сравнительно недолгого, пребывания в Петербурге в начале 20-х годов он отклонил предложение примкнуть к кругу петербургских поэтов, возглавлявшихся Гумилевым.
В своих воспоминаниях о Гумилеве («Некрополь») Ходасевич занимает отрицательную позицию в отношении акмеизма, видя в нем, по примеру Блока (статья Блока об акмеистах «Без божества, без вдохновенья»), движение, чересчур увлекающееся внешней стороной поэзии, лишенное содержания.
Но несмотря на отталкивание от акмеизма, Ходасевич во многом ближе к нему, чем к старшему поколению символистов. Достаточно вспомнить его враждебность к «туманам и безднам», к словам с большой буквы, к игре отвлеченностями, – к тому самому, что в свое время осуждали и акмеисты.
Мистические и трагические разговоры старших символистов, их стремление выразить «невыразимое», попытки превратить жизнь в искусство – все то, что он так жестоко изобразил в своих воспоминаниях о Белом и Брюсове, увлечение, которому в молодости он сам отдал дань, Ходасевич вспоминает такими строчками:
…Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть, –
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?..
Мережковский и Гиппиус обвиняли Ходасевича в неспособности понимать метафизику. Действительно, в годы, когда я его знал, Ходасевич не выносил разговоров о «последних вопросах». Иронически, подчас очень зло, он высмеивал «Зеленую лампу» и «Тайну трех (с маленькой буквы) за чайным столом», предлагая младшему поколению «взамен всей этой болтовни сосредоточить свои силы на какой-нибудь серьезной литературной работе».
Многие считали Ходасевича скептиком и даже атеистом. Мало кто знал, что Ходасевич был верующим католиком, но не любил говорить об этом. Он скрывал свою веру под маской иронии, надменности и внешнего скептицизма.
Не желая участвовать «в безответственных разговорах на духовные темы», он постепенно отстранился от всех кругов, где такие разговоры велись, и перестал ходить к Мережковским и на собрания «Зеленой лампы». Многие представители младшего поколения оказались, однако, на стороне «метафизики»: это была первая трещина в их отношениях с Ходасевичем.
Затем, как всегда бывает, Ходасевич резко задел Мережковских, «Зеленую лампу» и журнал молодых «Числа». Сторонники «Чисел» и Мережковских выступили против Ходасевича – началась литературная война, которая, если память мне не изменяет, окончилась лишь в 1937 году.
О Ходасевиче-поэте в свое время много спорили представители различных литературных направлений. Одни считали его самым значительным из поэтов 20-х и 30-х годов нашего столетия, другие, напротив, объявляли поэзию Ходасевича искусственной, «сделанной»: «Блоком стать нельзя, а Ходасевичем, хотя это и трудно, но можно стать»4, т. е., при наличии ума, вкуса и упорной работы, многие могли бы достигнуть таких же результатов, подделав подлинное вдохновение.
Всем в Париже было известно, что некоторые нападки на Ходасевича носили слишком личный характер; своей надменностью, своей язвительной иронией и литературной мстительностью, особенно в последние годы своей жизни, он наделал себе множество врагов, подчас очень талантливых и опасных. Но, минуя личные выпады и сведение счетов, и в хоре восторженных похвал, и в суждениях людей беспристрастных не чувствовалось уверенности. Поэзию Ходасевича разбирали или слишком формально (А. Белый в «Современных записках»), или слишком увлекались его тематикой.
Если судить формально – Ходасевича нужно признать одним из самых значительных мастеров слова в новейшей поэзии. Скупым, чрезвычайно точным языком, избегая всякой «литературности», всякой рисовки и риторики Ходасевич в каждом своем стихотворении (начиная с первой его зрелой книги – «Путем зерна») умел сказать именно то, что хотел сказать, – равновесие формы и содержания у него выдержано, как мало у кого из современных поэтов. Ходасевич мог, впадая почти что в прозаизм, пользуясь, казалось бы, самой невзрачной, обыденной темой, поднять ее на уровень поэзии острой и законченной:
Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь –
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял – теперь ищи…
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.
В стихах Ходасевича присутствует большая внутренняя концентрация, позволяющая ему в нужный момент вдруг вскрыть внутреннюю сущность явления, вещи, пейзажа:
…О, лет снежинок, остановись,
Преобразись, Смоленский рынок!..
Кажется, что действительно прорвалась пелена ритмично падающего снега, кажется – вот-вот сейчас Смоленский рынок раскроется каким-то скрытым в нем значением, которое начинаешь почти что физически ощущать. В книге «Тяжелая лира», в стихотворении «Баллада», Ходасевич прорывается к созерцанию Идеи-Образа поэзии, олицетворяемой им Орфеем.
И все-таки, несмотря на присутствие многих элементов чудесного в поэзии Ходасевича, конечного чуда в ней не произошло. Дойдя до какого-то предела в своем творчестве, Ходасевич почувствовал, что дальше ему некуда идти – не в смысле внешней удачи, но в смысле развития своей внутренней линии. Стихи его позднейшего периода стремятся подняться над низостью, пошлостью, скукой и ложью повседневной жизни, но человеку – такому, каким видит его Ходасевич, не дано крыльев. В этом смысле очень характерно стихотворение о жалком кабаре, где выступают «звезды» – унизительная человеческая пародия на Божье мироздание.
Ходасевич не мог, как его безрукий герой, принять смиренное подчинение повседневности, не хотел без бунта и возмущения подчиниться серым будням («Бедные рифмы»), но протест и бунт требуют веры в духовные силы человека, в божественность его образа, а Ходасевич слишком многое испытал – и знал, как обманчивы надежды на духовные взлеты, как жалок и мал человек, если снять с него пышные одежды «духовной риторики». Так или иначе, «Собрание стихов» стало последней книгой стихов Ходасевича.
Он продолжал работать, искал выход, попробовал даже, в виде опыта, изменить стиль, но остался недоволен результатами своих поисков. Тогда Ходасевич объявил, что перестает писать стихи.
Несколько стихотворений, из которых некоторые даже не были напечатаны при его жизни, – вот вся поэтическая работа Ходасевича за последние годы его жизни. Он сосредоточился на другой работе: статьи и критика.
Ходасевич-критик вскоре заслонил в глазах многих читателей Ходасевича-поэта. Да и сам он, по какому-то трагическому недоразумению, начал считать эту деятельность своей «правильной, настоящей линией», как не раз говорил.
Его ум, литературный вкус, прекрасное знание теории и истории литературы, его умение зло и беспощадно производить литературные экзекуции (порой идеологически-партийно, порой – слишком лично) обусловили большой успех у читателей «Возрождения»: «Кого сегодня Ходасевич ругает?»
Сейчас, много лет спустя после смерти Ходасевича, в другую эпоху эмиграции, просматривая многие его статьи в моем литературном архиве, спрашиваю себя – являются ли они его столь уж бесспорным наследством? Вот, например, книга «Некрополь», составленная из отдельных статей, в разное время напечатанных Ходасевичем в «Днях», в «Современных записках» и в «Возрождении». Воспоминания об Андрее Белом, о В. Брюсове, о Гумилеве и о других написаны очень хорошо, с большой наблюдательностью, но с каким-то оттенком шаржа.
Невольно думаешь, что все эти люди не могли быть вправду такими, что Ходасевич видел их до какой-то степени в кривом зеркале. И если образ Державина так удался Ходасевичу, то именно потому, что, переживая жизнь и творчество Державина, он полюбил его, а не остался только внешним наблюдателем.
Ходасевич с юности увлекался Пушкиным; Пушкин, как человек и как поэт, интересовал его чрезвычайно. К сожалению, за исключением отдельных статей, Ходасевичу так и не удалось написать давно им задуманную книгу о Пушкине. В эмигрантских условиях, при недостатке материалов, такая работа оказалась неосуществимой.
Вспоминаю любопытный курьез. В 1936 году Ходасевич, в виде литературной шутки, напечатал в «Возрождении» три фельетона о жизни и творчестве предшественника поэзии 19-го века Василия Травникова и привел даже его стихи, им самим же выдуманные. Ходасевич так удачно имитировал стиль эпохи, с такой убедительностью нарисовал облик поэта, что даже некоторые специалисты забеспокоились: слышали они или не слышали о Василии Травникове? Мистификация удалась на славу: не без торжества Ходасевич раскрыл карты – к немалому смущению уверовавших.
Наступали тревожные годы, приближалась война. В этой тревожной атмосфере предвоенного времени все споры и волнения по поводу различных литературных событий отодвинулись на второй план, всюду говорили о Гитлере и нацизме, старались угадать будущее, спрашивали себя: будет или не будет война?
Ходасевич все реже и реже появлялся на литературных собраниях. Здоровье его ухудшалось, он с трудом справлялся даже с очередной газетной работой.
В январе 1939 года Ходасевич окончательно слег. Его поместили в госпиталь, затем он лежал дома. В конце мая узнали: необходима операция. Операция не принесла желательного результата – болезнь была слишком запущена.
Ходасевич скончался 14 июня 1939 года, ровно за год до занятия Парижа немцами.
Вечер памяти Ходасевича, назначенный Союзом писателей в сентябре, не состоялся – началась война.
Во время оккупации жена Ходасевича, Ольга Борисовна, урожденная Марголина, как еврейка, была депортирована в Германию и не вернулась.
Квартира его была разграблена немцами. Погиб весь литературный архив Ходасевича, который он заботливо собирал еще с России в течение многих лет, включавший множество ценных материалов – писем, рукописей и других документов.
Примечания
1. Первая книга Довида Кнута – «Моих тысячелетий» (Париж, 1925).
2. «Ротонда» – знаменитое кафе, посещавшееся художественной богемой.
3. В предисловии к «Собранию стихов» (1927) Ходасевич писал: «Отсутствие моих стихов в продаже побудило меня к изданию этого сборника. Он составлен из «Путем зерна» и «Тяжелой лиры», к которым, под общим заглавием «Европейская ночь», прибавлены стихи, написанные в эмиграции. Юношеские мои книги «Молодость» и «Счастливый домик» не включены сюда вовсе».
4. Имеются в виду слова Георгия Иванова в его статье «В защиту Ходасевича»: «Да, «Ходасевичем» можно «стать». Трудно, чрезвычайно трудно, но можно. Но Ходасевичем – не Пушкиным, не Баратынским, не Тютчевым… не Блоком. И никогда поэтому стихи Ходасевича не будут тем, чем были для нас стихи Блока: они органически на это неспособны» (Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи. Редактор-составитель В. Крейд. Tenafly. США, 1987. С. 221).
(Печатается по кн.: Терапиано Ю. Встречи. Нью-Йорк: Изд. им. Чехова, 1953. С. 83–92.)
Юрий Консантинович Терапиано
(1892-1980). Поэт, прозаик, переводчик и литературный критик «первой волны» эмиграции, организатор и участник ряда литературных объединений Парижа. Окончил классическую гимназию в Керчи (1911), юридический факультет Киевского университета (1916); был знаком с Мандельштамом и Волошиным. В 1917 призван в армию, участвовал в Первой мировой войне; в 1919 г. вступил в Добровольческую армию. С 1920 г. в эмиграции, с 1922 г. – во Франции. Один из основателей и первый председатель Союза молодых поэтов (1925). Постоянный автор газет «Новое русское слово» (1945–1955), «Русская мысль» (1955–1980). Опубликовал шесть сборников стихов, прозу; писал также критические статьи на русском и французском языке. Наиболее известен его мемуарный и литературно-критический сборник «Встречи» (1953), а также составленная им антология русской зарубежной поэзии «Муза диаспоры» (1960). На поэзию Терапиано в наибольшей степени повлияла эстетика «парижской ноты». В его первом сборнике также отразилось увлечение зороастризмом и восточной мистикой, начало которому положило его путешествие 1913 года в Персию.
