Данте понимал, что умирает, и спрятал последние главы «Рая». Слабыми руками он разобрал кладку стены, устроил нишу, убрал в неё рукопись и замуровал «Рай» так, чтоб никто не смог найти. Перед смертью гений начинает бояться своих творений, стремится избавиться, жжёт или прячет. Может, считает, что сожжённый или похороненный текст удовлетворит, насытит смерть. Может, боится бессмертия больше, чем смерти.
Читатели сетовали, что великий труд остался незаконченным, книготорговцы прикидывали недополученные барыши, и тогда сыновья Данте решили продолжить семейный бизнес – дописать Комедию.
Он спускался к сумрачному лесу. Ему снова встретились звери, но теперь уже не он, а они были напуганы, жались к земле, подвывали. «Об этом не стоит писать», – равнодушно подумал он и направился в сторону Равенны, чтобы присниться сыновьям и дать указания, где ломать стену. «Мне не смешно, когда фигляр презренный/ Пародией бесчестит Алигьери», – добавил он на несвойственном ему языке.
Таким образом «Божественная комедия» обрела привычные нам сто песен.
Эпосы делятся на законченные, незаконченные и те, о которых равно правильно и так и эдак считать. «Комедия» как геометрически упорядоченный эпос много бы потеряла, не будь она законченной, закруглённой. Без центра, без Перводвигателя и Эмпирея распалась бы вся славная конструкция.
Есть три главных эпоса о путешествиях: «Одиссея», «Энеида» и «Комедия». Или это дописывание разными поэтами одного и того же эпоса – эпоса о поисках родины, или даже так – Родины. Одиссей считал, что на родину можно вернуться, Эней – что родину можно найти в неизведанных далях, Данте – что родину можно создать, построить на родной земле: объединить Италию, да и весь христианский мир под властью Римского Императора. Судя по тому, что из троих путешественников только Одиссей оказался в Аду, то его путь, путь возвращения – гибелен и, в конце концов, заводит за все мыслимые и немыслимые Геркулесовы столбы.
Данте, идущий по пространствам загробья, и Данте, плетущий терцины по бумаге, – это один и тот же Данте. Потрудившийся ногами трудится пальцами, и дорога продолжается. Память по мере письма освобождается от нестерпимого груза, в «Раю» так будет совсем легко.
В дантовской географии две реки памяти: Лета и Эвноя. И если река забвения течёт себе невозбранно из античности, то для Эвнои Данте – первооткрыватель, так что если бы по обычаю географов назвал речку собственным именем, никто бы не мог возразить. Эвноя укрепляет и даже восстанавливает благие воспоминания, а что это для поэта, если не собственные строки? Но до Эвнои надо ещё дойти, она течёт на самом верху горы Чистилища. И не все строки стоит запоминать.
Не только в России лучше всего знают кантику «Ад» – жизнь везде не сахар, и Бог карающий понятнее людям, чем Бог милующий.
А может, дело в том, что с наибольшей пристальностью и тщательностью Данте описывал те места, где ему больше не суждено побывать. Потому как, может, он до сих пор шлифует строки «Чистилища» и «Рая»: если чего-то забыл, какие подробности, то можно вернуться – посмотреть, расспросить. А вот «Ад» – «еже писах – писах». Вернуться туда Данте не в силах, после вод Леты он даже не помнит, что было написано в первой кантике, куда уж там исправлять.
Потому адские песни требовали от него наивысшего напряжения поэтических сил.
«Ад» и «Чистилище» интересней, увлекательней «Рая», потому что в них действует Вергилий, гений умственной, идеальной поэзии, эпик, которого так ценил Данте. Без помощи Вергилия Комедия не могла бы осуществиться: Данте не дошёл бы до цели, не смог бы правильно понять то, что увидел. Диалоги Данте и Вергилия – иногда богословские прения, иногда неторопливая беседа попутчиков о том о сём – как некий каркас держат на себе всё повествование. По-настоящему на обложке Комедии надо указывать двух авторов.
Жаль, что Вергилия в Рай не пустили.
Ад у Данте предельно конкретен, подчёркнуто материален и немузыкально громок. Ад то визжит, как пьяный оркестр на провинциальных похоронах, то грохочет, как завод по производству оружия массового поражения.
Фёдор Павлович Карамазов, рассуждая об аде, особенно беспокоился о крючьях. Ведь крючья – это такая вещественность, против которой не поспоришь. Прав Фёдор Павлович: без крючьев оно будет культурней, даже этак либеральней, рядом с таким протестантским прибранным адом можно жить и грешить, уповая на то, что наказывать будут спустя рукава, так сказать, в рамках правового поля. А можно ли жить в мире, где есть натуральный дантов Ад, каково ходить по земле, в недрах которой творится такое?
Ад и Рай существуют для того, чтобы сделать нашу жизнь осмысленной, а Чистилище – сносной.
У Данте Ад – в натуральную величину, с крючьями и прочим необходимым шанцевым инструментом. Человеку необходим Ад с крючьями: муками совести и ощущением богооставленности только совсем слабаков проймёшь, ну да таких и в Ад не пускают, «иначе возгордилась бы вина». И носятся ничтожные души по пустому пространству, пока не развеются до конца. А вот если кроме мук грешника ещё и дерьмом измазать, то самое то будет. И Данте не скупится – чего-чего, а этого для адских насельников не жалко. Страшен и мерзок Ад!
Ад надо ещё заслужить – вот самая страшная мысль Данте. И рад бы в Ад, да не пускают. Едва ли не большинство душ одинаково не нужны ни Богу, ни супостатам Его воли.
Ад разделяет людей, из его кругов нет ходу ни туда, ни сюда, Ад разграничен, тюремен и тщательно охраняем. Паоло и Франческо несутся в бесконечном вихре, бегуны-содомиты надрываются на бесконечной дистанции, только всё их движение не меняет местоположения. Как в том анекдоте: «Ты хоть и ходишь, а всё равно сидишь». Сравните с этим благую подвижность Чистилища: попавший к подножию горы неизбежно поднимется к её вершине. Возможность покинуть любое своё место – это дар Божий. Один из лозунгов Ада – «где очутился, там и пригодился!»
Задача дьявола разобщить Божий народ. Идея Ада, как всяческая античеловеческая идея – глубоко, чётко, фанатично национальна. Данте встречаются в основном жители Италии, с особенным упорством попадаются флорентийцы. Язык Ада – для каждого свой, отдельный, язык только что после вавилонского столпотворения, когда совершенно невозможно понять другие народы и переводчики ещё не появились.
По-хорошему бы «Ад» надо писать на вульгарном разговорном языке, «Чистилище» – естественно, на латыни. А «Рай»? Ну мы-то помним, что утверждала сваха у Гоголя: «Все святые говорят по-русски!»
Другой претендент на место райского языка – иврит.
Данте писал о разделении языков при падении Вавилонской башни, понимая это так, что каждая профессия получила свой собственный язык. Появились языки каменщиков, плотников, чернорабочих и т.д. Одни евреи, которые не участвовали во всенародном пагубном деле, сохранили в неприкосновенности изначальный иврит. Интересно, как бы трактовал Данте случившееся в двадцатом веке восстановление иврита в качестве разговорного языка.
А свою роль создателя итальянского литературного языка Данте как оценивал? С одной стороны – объединение народных наречий, с другой – отпадение от всемирности, уничтожение единства латиноговорящего мира. Все мы работаем на месте Вавилонской башни, уже не очень понимая, строим или разрушаем.
В Аду Данте встречал тех, кому сочувствовал, тех, кого наблюдал равнодушно или с любопытством, а были и те, чьи мучения казались слишком лёгкими, недостаточными. К чести Данте надо сказать, что среди последних были не личные враги, а политические противники.
Злоба дня не оставляет адских пленников. Современниками Комедия воспринималась как политический памфлет. Безусловно, законное толкование. Данте так намучился в политических дрязгах, что не мог о них промолчать, его так и распирало негодованием, которое, как известно ещё по Ювеналу, рождает стих. Послужить своим, отомстить чужим – это было одной из причин появления Комедии.
Далеко не всякая борьба за власть является политикой: наследники и временщики, суетящиеся возле трона, демагоги, сцепившиеся в борьбе за народную любовь, дельцы, делящие доходные места – все они занимаются чем-то другим. Политика – это борьба идей. А идей во времена Данте в Италии было две: гвельфовская и гибеллиновская. Власть римского первосвященника (папы) или власть римского императора.
Данте воевал на стороне гвельфов, имел должность в гвельфском правительстве Флоренции, ушел в изгнание с гвельфами и написал Комедию – ортодоксально гибеллиновский текст. Политический путь мыслящего человека со стороны всегда выглядит как ренегатство.
Всё дело в том, что Данте занялся политикой как флорентиец. А патриотическая позиция – это всегда черт-те что и сбоку бантик – она противоречива и взбалмошна.
Как можно логически объяснить появление так называемых «Белых гвельфов» – гвельфов, борющихся против папы Римского? Да очень просто: интересы флорентийских гвельфов были не гвельфовские, а флорентийские, то есть своекорыстные и недалёкие. Папская партия в представлении патриотов не служила папе, а пользовалась им для устрашения противников. Этакий удобный жупел, которому не стоит забываться. Белые гвельфы – ублюдочное детище того, что сейчас называют realpolitik.
Настоящая политика – дело вненациональное, антинациональное; как только политическая идея начинает, уминаясь, упрощаясь, приноравливаться к народным обычаям, так она теряет свою универсальность и становится удобной и понятной местечковой ложью.
Данте в Комедии ещё патриот, Вергилий – уже нет. Но Данте – сторонник объединения Италии, а это значит, он смог преодолеть свой флорентийский патриотизм ради чего-то большего. Следующий великий эпос может быть о преодолении патриотизма вообще.
Флоренция, Венеция, Генуя, Папская область были великими государствами, объединённая Италия великой стать не сумела. Есть в политике что-то такое, что не подчиняется обычному сложению. Или, может быть, великое государство – это не та цель, которую надо непременно преследовать?
Когда-нибудь Чистилище исчезнет, и единственным свидетельством о его географии и истории останется вторая кантика Комедии. Даже те, кто побывал в Чистилище, омоются по окончанию подъёма в водах Леты, и, сидя в Раю, будут с любопытством читать об исчезнувшей из земной географии горе.
В Ад попадают по грехам, в Чистилище и Рай – по милосердию Божьему, и только в Лимб – по собственным заслугам.
Кто-то точно подметил, что для того, чтобы восхищаться «Адом» и «Чистилищем», достаточно быть любителем поэзии, чтобы получать удовольствие от «Рая» – надо быть католиком.
Есть вера простецов, народное христианство. Именно к таким немудреным умам и обращались авторы историй о загробных путешествиях, хождениях. Данте хорошо понимал традицию такого рода рассказов, жанровые рамки. Данте нужны были читатели, и чем больше, тем лучше. Потому что, создавая объединённую Италию, усилиями одних интеллектуалов не обойдёшься.
Как любой по-настоящему умный поэт, Данте умел, когда надо, умствования отставить и заговорить внятно, интересно, доходчиво. Комедия – это простая история, рассказанная простым языком для простых людей.
Даже не перевод Лозинского, а терцины Блока задали тон Данте по-русски. Это Данте благородный и с орлиным профилем, это паладин Прекрасной Дамы, это опытный визионер. В том, разумеется, смысле, как понимал паладинство и визионерство Серебряный век.
Но есть ещё одна традиция, обозначившаяся, но не осуществившаяся: Данте Мандельштама. В прозе Мандельштам писал о Данте, в поэзии переводил Петрарку – это было два подхода к главному итальянскому тексту. Считается, что в лагере перед смертью Мандельштам читал сонеты Петрарки – может, оно и так, только Данте был бы там уместнее.
Непременно что-нибудь из «Рая».
Сколько бы ни было великомудрых толкований, но Комедия – это прежде всего история любви. Уже мало кто верит в существование Лауры. Беатриче Портинари казалась более реальным персонажем, но последнее время и её подвергают сомнениям. Бедный Данте – отправиться в загробный мир за женщиной, которой, по словам некоторых литературоведов, вообще не существовало.
Лучше не верить в существование таких литературоведов.
Беатриче «Новой жизни» и она же «Комедии», кажется, две разные Беатриче. В «Новой жизни» Данте пишет о земной женщине, чья прекрасная идеальность заставляет усомниться в её реальности. В «Комедии» Беатриче – обитательница, как бы не одна из властительниц Рая. Но никакой идеальности образа не остаётся: райская Беатриче – реальная, живая, с крутым характером и бойким языком. Данте, может, и хотел бы оставить её бесплотным идеалом, но Беатриче пересилила его и воплотилась. За такой Беатриче можно отправиться в загробный мир.
Беатриче встречает Данте классически: упрёками, попрёками да намёками. Как разбитная жёнушка подгулявшего муженька. Изъясняется она тоже, особо не стесняясь в выражениях, – и это всё в Земном Раю!
Данте – реалист самого последнего разбора.
Комедия сохранила все приметы своего времени, чтобы препоручить их вечности. И другие – вечные – приметы она тоже сохранила.
Самым большим посмертным удивлением для специалистов по Данте будет обнаружить буквализм Комедии. Подробный путеводитель с указанием достопримечательностей.
Тем, кто считает Комедию только литературой, так ли интересно её читать? Так ли надо её читать?
Самому Данте такие читатели точно не нужны.
Дмитрий Аникин
Поэт, публицист. По образованию – математик. Публикации в журналах и альманахах «Новый мир», «Prosodia», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Перископ-Волга», «Кольцо-А», «Дегуста», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Сетевая словесность», «Изящная словесность», «Клаузура», «Русский колокол», «Точка зрения», «9 муз» и др. Лауреат конкурса «Золотое перо Руси». Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник». Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки».
