Метехский мост
შენ ხარ ვენახი
Я видел виноградники зимой,
их силуэты чёрные на фоне
коричневой, лоснящейся, живой
бессмертной глины, сложенной на склоне
террасами, ведущими туда,
где облака плывут, как караваны,
и где ветра, свободные, как сваны,
из камня высекают города.
Лоза без листьев – древний алфавит,
в гортань заключены его осколки,
пребудут на террасе, как на полке,
и книга Царств, и Числа, и Левит.
Внизу был город весь как на ладони,
была ладонь заветная тепла;
немного замедляясь у Сиони,
река неукротимая текла:
о, сколько раз вода в ней потемнела
не оттого, что таяли снега,
храни свои святыни, Сакартвело,
и этот мост, и эти берега.
Мы – в землю нисходящие послушно
наполненные квэври. Простодушно
устремлены открытые глаза
туда, под облака, под образа.
Кто виноградарь? Где его лоза?
Возрадуйся, божественная глина!
Гляди: равноапостольная Нина
вливает в мехи новое вино,
вовек да не отвергнет нас оно!
* * *
Одета по странной, но все-таки моде,
кинзу, базилик продавала при входе –
армянка, гречанка, татарка, грузинка?
Я с ней зацепился у крытого рынка.
– Армяне меня называли армянкой,
цыгане меня признавали цыганкой…
– Ну, это легко объяснить я сумею:
конечно, считать бы хотели своею
красивую женщину в каждом народе,
тем более ту, что одета по моде.
– Не зря ведь мое заприметило око:
хоть ты белобрысый, но сам-то – с Востока, –
и мне, улыбнувшись, перстом погрозила.
Была в ней какая-то древняя сила,
во взгляде, что вывернет вас наизнанку,
и в теле, что держит былую осанку.
– Почти угадали, моя баронесса,
я с Юга: Ростов, Симферополь, Одесса.
– А, то-то, я вижу, как черт, загорелый,
бери, угостишь свою кралю чурчхелой,
была ведь когда-то и я молодою…
…Я сдачу не взял и смешался с толпою.
* * *
В.С.
Уж подоспел Никола Зимний,
всем путешествующим брат,
ты из-за моря привези мне
чего захочешь, наугад.
Хоть мы и разного помола,
но нас один возделал плуг,
хранит тебя святой Никола,
всем путешествующим друг.
Они бредут по бездорожью
с Архангелом моим вдвоем,
знать, положась на волю Божью,
и мы с тобой не пропадем.
А там, хотя бы и незримо,
но все ж притаптывая снег,
спешит навстречу к ним из Рима
Алексий, божий человек.
Клеопа и Лука на пути в Эммаус
Удержаны мои глаза,
простите, бабочки и птицы,
но надвигается гроза,
и надо бы поторопиться;
кто позаботится о нас,
с тех пор, как мы осиротели,
бредём, не разлепляя глаз,
без утешения, без цели…
Откуда спутник наш узнал
о тайной вечере о чаше;
когда об этом толковал,
не сердце ли горело наше;
душа, как птица на груди,
давно ли так была согрета?
— Останься с нами, не ходи
в селенье сумрачное это.
Есть хлеб у нас и есть вино,
для ужина не так уж мало,
нам это Господом дано,
и этого всегда хватало.
— Останься с нами — не видна
дорога, потемнело небо.
…вдруг отделилась пелена
от глаз, когда частицу хлеба
Он преломил, явив Дары
для них как трапезу простую.
О, сердце сумрачной поры,
зачем ты бьёшься вхолостую?
Филонов
Здорóво, как дела, Филонов?
а мы — свободны наконец,
среди расписанных пилонов
могли быть и твои, гордец…
молчит, посверкивают зенки,
он голодает пятый день,
он еле жив в своём застенке,
едва отбрасывает тень.
Всё подчинил какой-то цели,
а сам-то ведает — какой?
Душа ещё как будто в теле,
попробуй, шевельни рукой.
[…На воздух, как из карантина,
я вышел давеча во двор,
ударил воздух: цель — картина,
висящая наперекор
и тяготению, и смерти,
вот тут вот, без гвоздя, сама,
я вовсе не шучу, поверьте,
я не сошел ещё с ума…]
…а мне-то здесь какое дело,
прошло без малого сто лет,
жизнь вслед за веком пролетела,
пилоны есть, ответа нет.
* * *
Моя промзона на семи ветрах
была в тот день не видима с радаров.
Я нёс большое зеркало в руках,
нащупывая путь среди ангаров.
Я не хотел пуститься во всю прыть
и в три прыжка достигнуть поворота:
несдержанный, я мог бы ослепить,
я мог поранить запросто кого-то.
В тот день не странно выйти было мне
в Трастевере окраиной Кабула.
Полуфигура женская в окне
заводоуправления мелькнула.
Приметы наблюдая, как авгур,
не рвись вперёд, не делай остановок.
О где ты, мастер мой полуфигур,
и ты, искусный мастер драпировок?
Домашней книги, мраморных мадонн,
книг хоровых далёкого Ассизи
(промзона ли вокруг, Армагеддон,
закатный луч забрезжил на карнизе),
игральных карт и вышитой листвы,
садов любви и ангелов мятежных –
всех мастеров не вспомните и вы,
всех прозвищ их, таинственных и нежных.
Гудели трубы на семи ветрах.
Прислушиваясь к фуге и токкате,
я нёс большое зеркало в руках,
и зеркало сверкало на закате.
* * *
Не всё оцифровано в мире,
как, может, хотелось бы вам,
но ангелам тесно в эфире
и не протолкнуться словам.
Должно быть, кривая и вектор
придуманы были не зря,
и всё же порой архитектор
приметит в руках кустаря
простую и ясную форму,
а к ней – немудрёный прием,
и нам как высокую норму
представит в салоне своём.
Из малой, но верной детали
выходят во всей полноте
и средние планы, и дали,
и то, чего нет на холсте.
А я, записной литератор,
своей увлечённый игрой,
прозрений чужих арендатор,
а чьих – и не знаю порой, –
хотел бы я стать анонимом,
совсем позабыв о себе,
в сознании, может быть, мнимом,
причастности общей судьбе,
чтоб тихой свечой в изголовье,
свеченьем ночных облаков
светило мне Средневековье
из варварских тёмных веков.
Михаил Иверов
Поэт. Hодился в Днепропетровске. Окончил физико-технический факультет Харьковского университета. Стихи публиковались в журналах «Знамя», «Фома», «Просодия», «День и ночь», «Алтай», альманахе «На холмах Грузии» (Тбилиси). Составитель и один из авторов альманаха «Вечность камня и неба ночного» (М.:«Воймега», 2011) В 2014 году в издательстве «Воймега» вышла книга стихотворений «Метехский мост».
