* * *
В чистом поле – вечный путник,
в стольном граде – пешеход,
человек дойдёт до сути
и возьмёт самоотвод.
Он посмотрит, как художник,
не жалеющий белил.
Я бы тоже взял треножник
кисти с красками купил.
И стоял бы, как Саврасов,
перед новеньким холстом,
чтобы школьник младших классов
не бездельничал потом.
Написал бы лужи эти,
отразил полутона,
облакам и всем на свете
дал свои бы имена.
* * *
Всё до сих пор как в тумане –
кресло, торшер у стола.
Здесь, вот на этом диване,
баушка и умерла.
Больше ни звука, ни знака.
Гроб, слишком узкая дверь.
Ты б, унучочек, поплакал,
легче бы стало, поверь.
Ты б не кулючил в прихожей,
это не наша вина.
Господи боже, какой же
маленькой стала она.
Так и уснула под утро,
руки скрестив на груди.
И улыбалась, как будто
всё у неё впереди.
* * *
Когда идёт последний снег и кругом голова,
и выдыхает человек горячие слова.
Из дыма, пепла и огня сплетая речь свою,
он говорит – Прости меня, я так тебя люблю!
Он долго смотрит из окна и говорит опять –
Что стóит ей?! Ведь и она могла бы так сказать?!
Он опускает вдруг глаза и поднимает вдруг.
И у него блестит слеза и замирает дух.
Он что-то знает о судьбе, латая в ней дыру.
Я буду помнить о тебе, пока я не умру!
Пока ещё не кончен век, не всё предрешено!
Но это слышит только снег, и снегу – всё равно.
* * *
– Смерти нет! – прими на веру,
тиражируй афоризмы.
Пусть от этого, к примеру,
и не станет больше жизни.
Если мог бы, то стихами
всё обставил, словно Пушкин.
Подарил тебе на память
разноцветную ракушку.
В ней, признаться, мало толку,
их полно в любом музее.
– Ничего не нужно, только
возвращайся поскорее.
Чтобы стать одной судьбою,
друг без друга чтоб ни шага.
Потому что мы с тобою –
камень, ножницы, бумага.
* * *
Он, состоящий чисто из наук,
зелёных глаз и волосатых рук,
из подворотен и каменоломен
своей души – неловок и огромен.
Повсюду свет, как будто это сон.
Он со спины, как врач-кладоискатель.
Ещё все живы, но дамоклов скальпель
уже над пациентом занесён.
А там темно, там никого вокруг.
Так ущипни! Неужто это с нами?!
Снимая маску, выдохнет хирург
и разведёт беспомощно руками.
Вот только щас не нужно говорить
и в душу лезть, подсовывая табель.
Он будет долго вдумчиво курить,
курить и пепел сбрасывать на кафель.
* * *
Как шумит перекрёсток и люди спешат,
и сменяются быстро картинки.
Как исходит слюной целый кузов солдат
и бибикает шóфер блондинке.
Чёрный выхлоп оставит угрюмый «Урал» –
никакого тебе романтизма.
Я когда-то и сам автомат обнимал
и строчил километрами письма.
То ли полупрозрачный на вид призывник,
то ли дембель с улыбкой несвежей.
А потом на гражданке полжизни тык-мык –
оператором и звукорежем.
Что ж ты, бедная память?! – из пули брелок
да истлевшая к чёрту парадка.
Сохранил и её, сохранил всё, что смог,
и занёс поимённо в тетрадку.
Но про армию снова, когда выпивал,
доходя через раз до предела.
И дружок домогался – а ты убивал?
И я врал ему – было дело.
* * *
Чем навязчивее страхи,
тем светлей моя печаль.
Жаль, что мы не черепахи.
Почему?! Да, просто, жаль.
Пусть оно не романтично –
ползать, жить, как домосед.
Но смотрелись бы отлично,
жили б вместе триста лет.
* * *
От сумрачных дворов и шума дискотек,
от проходных миров, друзей и алкоголя
и я, усталый раб, замыслил бы побег
туда, где счастья нет, но есть покой и воля.
Туда, где по ночам светло, как будто днём,
и небо вдалеке не отличить от моря,
когда, одежду сняв, мы за руки плывём,
а может быть, летим в замедленном повторе.
Но всё совсем не так. Храни свою вину,
топи её, топи – за наши несемнадцать.
За то, что столько лет любил тебя одну.
За то, что и теперь не смог тебе признаться.
* * *
Вспомним все картины, сценки.
Зазвучат родные нотки.
У сосудов были стенки,
а теперь – перегородки.
И припрёт однажды к стенке
жизнь простого человечка.
На виске набухнет венка
голубая, словно речка.
Берега её пологи,
там и рыбки есть и птички.
Сколько б он её не трогал –
не убавится водички.
* * *
И хитрый воробей, и ласточка чумная,
и липа за окном, и солнце-размазня,
и небо, и земля – они хоть и седьмая
вода на киселе, но всё ж таки родня.
А мы с тобой живём и делаем закладки,
перебирая всё в уме наискосок:
и запах кислых щей на лестничной площадке,
и жвачкой до сих пор залепленный глазок.
А яркий свет в конце?! А сдавленные звуки?!
Мотай скорей на ус, заучивай урок.
Всё как задумал бог – он, поплевав на руки,
не спал шесть долгих дней, он сделал всё, что мог.
Чего ж ты хочешь знать? Откуда эта сила,
что прибивает пыль и нас срывает с мест?!
Не думай ни о чём, пусть будет всё, как было.
Пиши свои стихи, пусть будет всё, как есть.
Станислав Ливинский
Окончил техникум по специальности «фотограф». Работал фотокорреспондентом и звукорежиссёром. Автор поэтических книг «А где здесь наши?» (М.: Воймега, 2013); «Непостоянный постоялец» (С.: Ставролит, 2020); лауреат Международного литературного Волошинского конкурса (2012).
