Рассказ
I
В тот день была его любимая погода: тепло, но не навязчиво, не так, чтобы ощутимо жарко. Чувствовался лёгкий, чуть прохладный ветерок. Ярославль как будто готовился к чему-то. Людей на улицах было меньше обычного. Августовское редколюдье. Даже шум города казался немножко ленивым. Доделывали ремонт. Дометали строительный мусор. Пахло свежим асфальтом.
Настя, Настенька. Он любил мысленно произносить её имя. В этом чувствовалось что-то тёплое, согревающее. Как и в её словах. В тех словах, которыми она обрадовала его с утра. Он попытался прочитать сообщение её голосом и с её интонациями, но получилось не сразу. Возможно, что-то она могла только написать, но не сказать. Или просто ещё не открыла ему тех своих интонаций, с которыми произнесла бы эту фразу вслух.
При встрече с ним она всегда акцентированно, но не наигранно здоровалась и, кивая ему, немножко наклоняла голову набок и улыбалась так, что после её улыбки он весь оставшийся день ходил радостный.
Он чувствовал, что ему хорошо рядом с ней и спокойно. Чудесно тёплым летним вечерком сидеть рядом на лавочке в парке и смотреть на мерно качающиеся от ветра деревья, словно убаюкивающие утомившийся в дневной суете город. Потом идти от этой лавочки к остановке и просто ощущать её руку в своей руке. Чувствовать при прощании касание холодного кончика её носа своей щекой. Оставшись один, он непременно видел Настю тем собеседником, который всегда представляется, когда рассуждаешь наедине с собой, но как бы невольно рассказываешь кому-то. Тому, кому это может быть важно. Или тому, кого тебе не хватает. Теперь он всегда представлял себе Настю.
II
Его рука сохранила запах её руки. Он сидел в автобусе возле окна, подперев голову кулаком, и слушал её запах. Настя ответила, что уже добралась до дому, а он знал, что это не так. Он чувствовал, что она здесь, рядом. Аккуратно, словно боясь спугнуть своё мечтательное настроение, он подул на стекло и написал «Настенька». Всё в ней стало нравиться. Даже кусочек пластыря на мизинчике. Аккуратно и так мило. И эти её «ясно», «логично», «понятно» в первое время немножко смущали, а теперь и они нравились.
Иногда она говорила наугад, лишь бы не молчать: о себе, о своих болячках, о проблемах на работе. Вдруг, словно опомнившись, Настя останавливалась, а он говорил, что всё хорошо, что ему просто приятно слушать её голос. Своими словами она нежно обнимала его.
В тот день она пришла в юбке. Было тепло. Ближе к вечеру появились комары, но и в этом тоже было что-то романтичное и как бы из детства. Ему нравился её открытый взгляд, в котором он никогда не замечал ни раздражительности, ни злобы. Её плавные и размеренные движения иногда обрывались. Так бывает, когда человек спокойно спит и вдруг неожиданно для себя самого дёрнется, словно опомнился. Или она, находясь в какой-то тихой задумчивости, вдруг что-то начинала говорить. От радости или от смущения. Как прыжок без разбега. Это ему тоже нравилось.
Он заметил, что Настя немного стесняется формы своих пальцев. А она заметила, что он, глядя в телефон, как бы отворачивает от неё экран. Сказала, что и не собиралась подглядывать, а ему стало неловко: на заставке уже несколько дней была её фотография. Он не стал объяснять. Это могло опошлить ситуацию. Осталась приятная недосказанность.
В чём-то Настя была мудрее его. Если бы она в общении была такой же колючей, наверное, ничего хорошего бы не вышло. А она совсем не колючая. Она пушистая. Хотелось её погладить. Она сглаживала его шероховатость и не замечала колкостей. Конечно, не потому, что не видела. Просто она мудрее. Вместе они как те две липучки на куртке. Он – колючий, а она – пушистая. И они крепко держались друг за друга.
III
Настя любит Брамса. В детстве она ходила в музыкальную школу. Музыкальность чувствовалась и в её голосе, и в её походке. Слушая Настю, он наслаждался этой мелодией, стараясь до минимума сократить собственную партию.
Да, я мало рассказывал о себе. Намного меньше, чем думал. Мне задавали не те вопросы и слушали как бы между делом. Попутчики спрашивали, чтобы поддержать разговор, и забывали ответы ещё быстрее, чем задавали вопросы. Я и сам старался поскорее забыть свои ответы. Очень скоро они начинали казаться нелепыми и глупыми. В этом я видел признаки роста.
В детстве мне всегда покупали одежду на вырост. Когда я, наконец, дорастал до размеров очередных курток и брюк, те уже совершенно изнашивались. Покупалась новая одежда. Она была велика, и снова приходилось расти. Я чувствовал себя неуютно и то и дело запинался.
Вдруг я почувствовал, что мне тесно в родном городе. Дома вокруг стали маленькими, улицы узкими. От одного берега Волги до другого я мог дотянуться рукой безо всяких усилий. Это меня пугало. Я боялся войти в зону комфорта и никогда не брался за ношу, которая была бы мне по плечу. Как только чувствовал, что всё начинает идти как по маслу, мне становилось невыносимо. Боясь увязнуть в этом масле, я вылезал из него и даже не останавливался, чтобы вытащить застрявший в масле рюкзак. Ради того, чтобы вылезти, я был готов бросить всё.
IV
В тот вечер я особенно много молчал. Даже не пытался о чём-то говорить. Отвечал односложно и двусмысленно. И постоянно как бы вертел что-то невидимое в своей руке. Постепенно это вращение переходило в сдавливание. И я словно пытался отскрести от пальцев остатки чего-то липкого. Настя этого не замечала. Или заметила, но подумала, что я просто замёрз? Было холодно, и хотелось поскорее домой. Настя начала говорить о каком-то кафе, где делают очень хороший кофе и подают невероятно вкусные десерты.
– Не люблю кофе. Лучше рыбу. С пивом, – я брезгливо выплёвывал одно слово за другим.
– Что? – с недоумением посмотрела на меня Настя.
– Рыбу. Самая лучшая рыба – это колбаса. Ты ведь любишь животных? Собак, например. Есть такие люди. Они собак любят больше, чем людей.
– Чем больше узнаю, – начала вопросительно вспоминать Настя.
– Да, – я резко оборвал её, – так говорят люди, которые не умеют любить. Собак не любят. Это называют любовью по какому-то недоразумению. Хорошо любить того, кто тебе рабски предан за миску похлёбки и получасовую прогулку. Поменять местами собаку и её хозяина – и от любви ничего не останется. Собак любят те, кто не умеет любить.
– Это неправда.
– Да всё равно. Мне плевать на собак.
Я замолчал и почувствовал отвращение к тому, как веду себя с ней. Со своей Настей. Я не мог ничего с этим поделать. Притворяться и делать вид, что всё хорошо, было ещё противнее. Сказал, что мне нужно зайти в магазин. Настя была готова составить компанию, но я ответил, что пойду один. Мне хотелось увидеть в её глазах упрёк. Но никакого упрёка не было.
V
Осень. Бесконечная осень. На исходе декабрь. Редкие заморозки проскакивают сквозь слякоть. Тянутся последние дни года. Стрелка часов дёргается, но не сдвигается с места. Зимы так и не дождались. Листья вместо снега продолжали покрывать землю. Их время давно прошло. А они остались. И занимают чужое место. Им самим неуютно. Надеваешь рубашку. Надеваешь и видишь, что рукава малы. Они уже не подходят. Ходят троллейбусы, трамваи по улицам. Дома серыми обелисками торчат из асфальта. Бесцветный, чужой город. Тесно. По узким улицам проходят прохожие. Вдоль дороги намёрзший песок и увядшая трава. Голуби всё ищут, чего бы поесть, и боятся, как бы их не раздавили. Всё как у людей. Почему такое грязное и тупое существо стало символом счастья и радости?
Настя предупреждала, что может задержаться. Я не стал её дожидаться. Когда она подъехала к назначенному месту, я сказал, что уже ушёл. Думал, она обидится и поедет домой. Настя пересела на другую маршрутку и приехала ко мне.
– Да, – сказал я.
– Что «да»?
– Дорогу осилит идущий.
– Зачем тебе вечно куда-то надо идти? Может быть, пора остановиться?
Я остановился. Настя машинально сделала ещё один шаг вперёд и резко развернулась.
– Теперь стоять будем?
– Ты можешь идти.
– Это ты так просто шутишь?
– Да, так просто, что не все выкупают.
Я не понимал, почему не могу относиться к Насте, как раньше. Ничего ведь не произошло. Я смотрел сквозь неё. На ней мой взгляд уже не мог остановиться. Если бы на её месте были обои, можно было бы переклеить. Но обои хороши тем, что они на тебя не смотрят. Если вдруг смотрят – то тут уже ничего хорошего. А она смотрела.
Я всё более остро чувствовал в себе неискренность. Нет. С Настей я оставался честным. Жестоким, несправедливым, но честным. Жестокость и несправедливость, по-видимому, и были платой за эту честность. Я врал себе. Эта ложь, словно ржавчина, разъедала меня изнутри. Я чувствовал, что живу не своей жизнью. Мне было неуютно рядом с ней.
VI
Последний вечер. На столе цветистая скатерть. Старая эмалированная тарелка с квашеной капустой. Не стыдно подать и не жалко, что съедят. Рядом штопор. Прокисшие ромашки в кружке. Я с минуту сидел молча, облокотившись на стол. Настя пила спитой чай. А я словно спал. Было лень что-то говорить. Я подошёл к окну и прикрыл форточку.
– Приходи, – снова начала Настя прерванный молчанием разговор, – будем только я и мои друзья. Самые близкие друзья.
– Близкие – в смысле недалёкие? – уточнил я, выдавливая улыбку с одной стороны лица. Она обиделась. Зато отвязалась. Я смотрел сквозь её грустные глаза и не понимал, почему эти совсем не подходящие слова лезли мне на язык.
– Наверное, сейчас не самый подходящий момент для этого, – снова начала Настя.
– А я близкий друг?
– Да. Ты самый близкий.
– Прости. Я не смогу.
– Да. Я уже поняла.
Настя проводила меня до дверей. Очень хотелось поскорее уйти. Возле подъезда стояла облезлая скамейка. С лужи на лужу скакали капли дождя. Лучи света поднимались от сырого асфальта к сутулым фонарным столбам.
Настя недавно говорила, что за последний год три её близкие подруги вышли замуж. Компания не распалась, но темы разговоров постепенно начали меняться. А потом её просто перестанут замечать? Такое часто бывает. Человек ещё живёт, а его уже никто не принимает в расчёт. С ним как бы уже всё ясно. Дети – это цветы жизни. Им дарят подарки. От них чего-то ждут. На них возлагают надежды. Их любят. Но цветы увядают. Остаются потрёпанные веники, которые и в хозяйстве-то уже не очень нужны. Срок годности вышел. Их только под ноги положить перед входной дверью, чтобы осенью отскребать от ботинок грязь.
Человек человеку червь. Он проглатывает впечатления и испражняется ими. Кому он пытается что-то объяснить? Что может быть нелепее оправданий? Когда я мысленно возвращался к своим отношениям с Настей и пытался разобраться в себе, воображение рисовало какого угодно собеседника, но только не Настю. Она не могла меня понять. Невозможно перевоспитать кого-то под себя. Один человек не может измениться ради другого. Может притворяться, терпеть, долго терпеть, но не измениться. Меняется человек только ради себя.
Я выдумал себе какую-то свою Настю и с каждым днём всё меньше узнавал её в настоящей Насте. Себя я тоже выдумал и чувствовал, что не соответствую себе. Мне всегда было или слишком тесно, или слишком свободно. Я или рвался наружу, или пытался заполнить собой пустое пространство. Эта несоразмерность заставляла меня продолжать карабкаться и ни в коем случае не останавливаться на той вершине, к которой я так упорно стремился. Вершина обесценивалась и теряла свою привлекательность. Я проехал свою остановку. Нет, не проспал и не замечтался. Просто проехал.
Илья Карамышев
Родился в Рыбинске. Окончил бакалавриат и магистратуру математического факультета ЯрГУ и аспирантуру философского факультета МГУ. Кандидат философских наук, член Союза писателей России, руководитель Совета молодых литераторов Ярославля. Автор книг «Исключения», «Через зеркало», «Что снится птицам?», «Я здесь живу». Проза публиковалась в журналах «Новый мир», «Урал», «Наш современник». Финалист национальной литературой премии «Слово» и международной литературной премии имени Фазиля Искандера. Лауреат международной литературной премии имени Александра Казинцева «Я верю в человека».
