Рассказы
Мальчик
Я часто вспоминаю одну из своих детских картинок.
Станица, лето, жара.
Я маленький и дремлю на раскладушке в тени раскидистой черешни. А две мои бабушки — по маме — Ира и её младшая сестра Лида — веточками отгоняют от меня мух и тихо разговаривают о своём. Я лежу с закрытыми глазами и слушаю звуки мира.
Вот звенит цепь.
Недалеко от черешни — будка Мальчика.
Небольшой чёрный цепной пёс сидит в тени и часто дышит, высунув свой длинный розовый язык.
Цепью он звенит, когда начинает ловить блох. Тогда он яростно и быстро чешется, почти бьёт себя лапой, а потом, начесавшись, забирается в будку и, погремев там цепью и досками, затихает.
Я слышу стрекоз, кузнечиков, как шелестят на ветру листья, как птичка чирикает.
Звуков много.
Иногда где-то бибикает машина или дядька Серёга звякает пустыми вёдрами по дороге — идёт за водой на колонку на углу квартала.
Я люблю, когда дядька оставляет полные вёдра на веранде. Мне всегда интересно — как он умудряется донести их до дома, не расплескав. Я с трудом могу приподнять хотя бы одно. Цинковые, с серебристой искрой, почти до краёв налитые водой и солнцем. Оно купается в воде, переливается, играет бликами на ручках, дужках, железно-блестящих боках.
Вода в вёдрах тоже серебряная.
Когда они стоят на солнце, я вижу в воде отражение своей светлой, кудрявой головы. Когда никто не видит, я становлюсь на колени и пью прямо из ведра эту ледяную, вкусную воду. От её холода ломит в голове, но остановиться я не могу. Она сладкая. И с лёгким железным привкусом.
За забором на улице слышно гусей — как они щиплют траву и тихо гогочут от удовольствия. Резко и страшно они начинают орать только в случае опасности.
Как будто гуси на страже моего сна.
Когда я проснусь, меня накормят и отведут в дом. Там я буду сидеть между двумя стрекочущими швейными машинками.
Мои бабки на пенсии неожиданно стали швеями — шить их для приработка научила двоюродная сестра, которую они называли Белая.
Теперь бабушки целыми днями стрекочут, нажимают на педали.
Бабка Лида — сварливая, с постоянной мигренью и белой косынкой, туго повязанной на голове.
Баба Ира — с дрожащей головой и опущенным уголком рта.
Они шьют бюстгальтеры. Обрезки ткани бабки кидают мне, я сижу на подушке на полу и связываю эти куски между собой в длинную разноцветную верёвку.
В пятницу, перед базаром, я вижу горки чаш — белых, цветных, атласных, шёлковых, разных размеров, уложенных одну в другую, — испытываю трепет.
Это разноцветная одежда для того, что прячут под платьями все женщины.
Я не помню, в какой день лето изменилось.
Будто кто-то повернул невидимый ключ — и жара стала нестерпимой, дом превратился в ловушку. Когда это случилось? Когда я вдруг вырос — стал большим, неудобным мальчишкой, который уже знал слово «нет» и пытался его показать? Или в тот момент, когда мне стало тесно в заботе, где только кормили и клали спать, но не слышали моих слов?
В то лето мне хотелось друзей, игр, двора, смеха. А было только жара.
Дни тянулись без конца, книжки все перечитаны, а в библиотеку меня не пускали — будто я наказан за что-то, чего не сделал.
Я смертельно тосковал по маме так, что от тоски горло саднило, как от простуды.
Я выходил и смотрел за забор, ждал её, а она всё не приходила и не приходила. В какой-то миг я решил, что она оставила меня здесь навсегда.
А потом пришли ещё несчастья.
Первым был дядька Серёга. Он работал сварщиком. Пришёл с работы в брезентовой робе, пьяный, пахнущий водкой, металлом и какой-то горечью. Он спросил игриво:
— Я тебе принес вкусную сливу! Хочешь сливку, племяш?
Я простодушно обрадовался:
— Да.
Дядька зажал мой нос между пальцами и стал его выкручивать.
— Вот тебе сливка, на нос, ха-ха, ха-ха, синяя.
Слезы брызнули у меня из глаз от боли, жгучей обиды и предательства.
Я смотрел на него и не понимал, зачем он так сделал, а он смеялся, будто это была шутка.
Я убежал со двора, сел на границе квартала, у старого забора, и долго не решался вернуться.
Дядька делал шаги в мою сторону, а я вскакивал и убегал дальше, пока он не махнул рукой и не ушёл.
Потом доброй перестала быть баба Ира.
Днём было особенно жарко. Меня не выпускали на улицу. Я сидел, как в клетке.
Я услышал жалобное мяуканье, шум в коридоре. Выглянул и увидел бабу Иру, её босые ступни — с синими сеточками вен на икрах — и плетёную дорожку. Она тащила за шкирку кошку Мурку.
Лицо у бабушки — с гримасой отвращения, как будто несла что-то грязное.
Из кошки то появлялся, то исчезал котёнок.
Бабка ругалась, приговаривала сквозь зубы:
— Ну всё, бисова тварь… хватит плодить эту погань… Щас приберу, щас…
И тащила кошку к ведру у помойки, где уже плавали шесть дохлых котят.
У неё трясся подбородок, рот был перекошен, как будто кто-то всё время тянул его в сторону.
Я стоял в дверях, трогал синяк на носу — тот самый, что оставил дядя. Мурка так жалобно мяукала, что я зажмурился.
Когда открыл глаза — котёнка уже не было.
Бабка швырнула кошку на землю, вытерла ладони о фартук.
А я смотрел — и почему-то понимал: если б можно, бабка тащила бы так и меня.
В тот же вечер я подслушал, как баба Ира говорила Лиде:
— Андрей-то… повесился. Всем отомстил.
Тишина.
Я сидел за дверью, сжимал кулаки и вдруг понял:
Это так просто.
На следующий день, когда жара погрузила мир в дремоту и бабушка заснула и захрапела в своей комнате, я вышел на залитый солнцем двор.
Земля потрескалась и побелела за два месяца беспрерывного пекла.
Мальчик сидел на цепи в тени шелковицы, рядом со своей будкой, и тяжело дышал, высунув розовый язык.
Вся будка и земля вокруг были в чернильных пятнах раздавленной ягоды.
В нескольких местах, там, куда доставала цепь, попадались засохшие, выгоревшие на солнце до белого цвета, продолговатые скрученные какашки Мальчика.
Осторожно, чтобы не испачкать сандалии, я подошёл к дереву.
— Тихо, Мальчик. Тихо, — прошептал я и погладил его по блестящей чёрной шерсти. Он не шевелился. В такую жару даже ему не до игр.
Забравшись на будку, я достаю спрятанную под рубашкой верёвку и выбираю, куда её привязать.
Прямо надо мной росла подходящая ветка — толстая, изгибалась вдоль земли. Она должна была выдержать вес.
По ветке ползла гусеница. Чёрная с жёлтой полосой посередине, покрытая тонкими волосками — такими же, как у бабушки из большой родинки под ухом.
Гусениц было много. Они заселили всё дерево своей шерстяной колонией.
Ягод на шелковице тоже было много. Но тех, налитых, чёрных, готовых сорваться под собственной тяжестью и брызнуть чернильной кровью об землю, мне не достать.
Я сорвал розовую. Она была жёсткая и кислая. Я её выплюнул. Слюна стала вязкой, плевок попал ниже шорт, на коричневую корку болячки на колене.
Лёгкий ветерок не давал прохлады, только шевелил изъеденные листья.
Мальчик встал, позвякивая цепью, лениво полакал воду и снова лёг.
Я уже привязал верёвку к ветке. Повис на ней — она выдержала.
Просунул голову в петлю. Вдруг начал нервничать — лишь бы бабушка не вышла и не помешала.
Затянул. Прыгнул с будки вниз.
Я успел почувствовать пустоту под ногами. И резкую боль — как будто кто-то сжал горло стальными пальцами и темнота в глазах…
Очнулся я на земле.
Верёвка оказалась непрочной…
Я не мог ответить на вопрос взрослых, зачем я это сделал.
Папа рассказывал, будто я тогда сказал: «Не хочу быть такими, как вы, взрослые».
Я не помню этих слов, мне кажется это один из папиных мифов.
Два месяца у меня заживал красный рубец — он опоясывал шею, как рубиновое ожерелье.
Мама купила мне водолазку — белую, тонкую, с высоким горлом. Из тончайшей шерсти.
Мне она нравилась. Она скрывала мою тайну.
Осенью, в Ленинграде, мама повезла меня на улицу Песчаную.
Я подслушал её разговор по телефону и понял, что мы идём к профессору психиатрии.
Я ужасно боялся этой встречи, не зная, что меня ждет, какая кара за мой поступок.
Профессор оказался добрым и весёлым. Он шутил, делал комплименты маме и мне.
Потом попросил маму выйти. Подсел ближе. От него пахло одеколоном и немного папиросами.
— Тебе снится что-то страшное? — спросил он.
Я потрогал ворот водолазки и соврал:
— Нет.
Он сказал, что я могу идти в обычную школу. В свой первый класс.
Потом мы шли с мамой по парку. Над нами было огромное серое небо. Было светло, но день уже клонился к вечеру.
Я испытывал огромное облегчение, что меня не отправили в сумасшедший дом и радовался багряным и жёлтым листьям под ногами, радовался, как холодит щеки воздух, как кричат чайки с Финского залива.
В листве я нашёл теннисный мяч — грязновато-серый, но упругий. Это тоже было радостно.
Я подходил и брал маму за руку. Я был счастлив, что она со мной.
У неё была тёплая, немного сухая ладонь. Я сжимал её, будто проверял — настоящая ли она, не сон ли это, который снова кончится.
Эль Раваль
(Из записной книжки)
Мы с Женей пили абсент в старом кафе, где стены казались влажными от времени, а официант был угрюмым, как с похмелья. Он поставил перед нами жестяные кружки с такой злостью, что абсент выплеснулся.
— Пять евро, — процедил он.
— Тут всегда так, — сказал Женя. — Фирменная грубость. Хемингуэй тут пил. И Пикассо. Им нравилось, что тут темно и честно.
Мне нравилось — не особенно. За стойкой переговаривались двое с лицами, как у людей, которые в жизни больше видели ножей, чем меню.
Допив из кружек, мы вышли на улицу.
Абсент лёг мягко, прямо на шишки, которые я днём взял у марокканцев на пляже. Трава была крепкой. Мир казался нетвёрдым, но добрым.
На перекрёстке под фонарём стояли две темнокожие женщины. Одна — в леопардовом костюме, как ночная хищница, Вторая — в белой рубашке, рыжая, с губами, как зрелая слива. Та, что в белом, мне понравилась больше. Она казалась смущённой, как невеста на смотринах. Её неловкость делала её красивой.
— Пойдём просто поговорим? — попросил я Женю.
Он не хотел.
Я боялся подойти один. Я не говорил ни на испанском, ни нормально на английском. А город ночью казался совсем чужим.
Он сдался.
Мы подошли. Женя сказал что-то, кивнув на меня. Девушка в белом посмотрела внимательно. Медленно положила руку мне на плечо. Так кладут руку на плечо тому, кого не боятся. Или тому, за кого берут ответственность.
— Buenas noches, — сказала она.
Её ладонь была как горячая вода. Я почувствовал, как что-то внутри меня оттаяло.
Я отдал Жене все деньги, кроме двадцати евро — столько стоила её работа.
Попросил, чтобы он сказал ей: пусть потом приведёт меня обратно.
— Я не знаю города. Почти ни слова не понимаю, — объяснил я.
Женя перевёл.
Девушка кивнула, как будто это само собой разумеется.
Мы шли по бульвару. Свет фонарей был жёлтым, как на старо фото.
Я держал её за руку.Она шла медленно, как будто берегла ночь. Шпильки звенели о камень.
— Как тебя зовут?
— Айна.
Она не заигрывала, ни кокетничала, шла уверенно. Я любовался: чёрная полированная кожа, рыжий свет в волосах, тонкие эбонитовые кисти из-под белой рубашки, тонкая золотая цепочка на щиколотке.
— Откуда ты?
— Северная Гана.
— Сколько тебе?
— Девятнадцать.
Я подумал, что она аккуратная, как отличница, нарядившаяся на выпускной.
И что у неё нет иллюзий.
Мы подошли к старому дому на бульваре. Она набрала код. Сказала что-то в домофон. Мы вечность поднимались по тёмной лестнице. Я подсвечивал дорогу зажигалкой.
На пятом этаже дверь открыла старая темнокожая женщина со свечой. Лицо — скомканный чёрный лист. Её тень прыгала по стенам, как зверёк.
Айна что-то сказала старухе. Та сделала приглашающий жест.
Мне стало страшно. Но я зашёл за Айной внутрь.
В коридоре Айна быстро заговорила, обращаясь ко мне.
Голос стал жалобным. Я не понимал слов, но понимал интонацию.
Старуха подключилась, показала на потолок — лампа не горела.
Наверное, им отключили свет.
Мне стало их жаль.
Я стоял и кивал, ничего не говоря.
Переглянувшись, они обшарили мои карманы. Проверили всё. Не нашли ничего. Разочарованно переглянулись.
Я не злился, не боялся.
Я чувствовал себя пьянчугой, Мармеладовым, человеком, которому дали приют.
И это было даже… честно.
Старуха пожевала губами и ушла.
Я остался с Айной.
Она повела меня в комнату. Там были свечи и окно.
За окном — фонарь. Его оранжевый свет мягко ложился на пол.
Она закрыла дверь. И я перестал бояться.
В комнате пахло воском. Свечи дрожали.
Она сняла с себя одежду. Я смотрел молча.
Это было красиво. Грудь, как на эскизах. Руки. Бёдра.
Соски цвета какао.Тело было чётким, как линия Пикассо.
Картина, сделанная из жизни.
Скульптура, которую нельзя трогать.
Но я тронул. И она не возражала.
Плавные, мягкие движения.
Как в лодке на волнах. Или как будто жизнь впервые стала доброй.
— Сэр, сэр, — позвала она.
Я встал. Оделся. Мы пошли обратно.
Улицы были пустыми.
Эль Раваль вымер.
Всё вокруг было — чужим. Фонари, улицы, воздух.
На перекрёстке Жени не было.
Я был пьян и потерян, не знал, куда идти.
Без денег. Без адреса.
Я стоял на перекрёстке, как ребёнок, потерявшийся в торговом центре.
— Где мой друг? — зачем-то спросил я Айну.
Недалеко у стены стоял мужик в котелке, как у Чаплина, с тяжёлой золотой цепью, пёстрым красным пиджаком на голое тело. С ним разговаривала чернокожая в леопардовом платье, та, что прежде стояла вместе с Айной под фонарём.
Айна, взглянув на меня, пошла к этим двоим и заговорила с ними.
Я стоял один в районе, который казалося пропах безысходностью.
Я почти протрезвел и подумал, что единственные мои знакомые сейчас — две проститутки и сутенёр. Всё, что их волнует — это двадцатка. Я — просто клиент. Пьяный и лишний.
Но я ошибся.
Эти трое говорили быстро. Я не понимал ни слова, но по лицу видел: «кот» не хотел заморачиваться.
Он махнул рукой, будто говорит: «куда-то туда ушёл». И уже повернулся, как бы закругляя разговор.
Но Айна вдруг шагнула ближе и сказала ему что-то горячо.
Губы её двигались быстро, лицо стало жёстким.
Я понял: она просит по-настоящему. Не из вежливости, а всерьёз.
Он послушал. Потом кивнул.
И — неожиданно — побежал.
Айна вернулась и посмотрела на меня — не как на клиента.
А как смотрит та, кто не хочет оставлять человека в беде.
— Стой здесь, вдруг друг твой вернется, — сказала она, вернее показала жестами, так что я понял без слов.
И побежала на шпильках по булыжной мостовой в противоположную сторону.
Я смотрел и думал, что ноги у неё — длинные и красивые.
Но самое красивое — это что она их ломает ради меня.
Они не успели далеко убежать, как появился Женя. Лысый, испуганный. Живой.
— Тут темно, личности подозрительные шастают. Я обошёл квартал, чтобы не привлекать внимания.
Та, в леопардовом платье, свистнула своим товарищам.
Когда все вернулись, мы смеялись, как дети, которые нашли утерянное.
На прощание я пожал руку сутенёру. Обнял девушку в леопарде. Айну — поцеловал. Мягко. В губы.
Уходя, я оглянулся.
Она послала мне воздушный поцелуй. Я поймал его и прижал руку к груди.
И мы ушли в город, где всё было чужим — кроме этого мгновения.
Кирилл Плетнер
Прозаик, сценарист, психолог. Родился в 1969 году в Казахстане. Окончил Литературный институт имени Горького. Работал на телевидении, писал сценарии для сериалов, снимал документальное кино как автор. Его книга рассказов «Три рубля на светлый день» (издательство «Алетейя», 2020) была включена приложением «Экслибрис» («Независимая газета») в список 25 лучших книг года.
