Рассказ
Около семи часов вечера, когда и без того тихая К-ая улица пустела и сидевший на углу Т-го переулка бородатый бездомный, ссыпав из шапки в карман мелочь и бумажки, заходил в винный магазин, а потом брел куда-то ночевать, может быть, и домой, а бездомным лишь притворялся… Так вот, в седьмом часу вечера на К-ой улице появлялись немолодые мужчины.
Одни несли в руках портфели, у других висели на плечах сумки, которые принято называть сумками для ноутбуков; одни были в пальто, другие в куртках; у одних на голове кепки, у других шапочки, напоминающие одновременно и так называемые пидорки, и скуфейки; но все они, а их было пятеро, очень напоминали друг друга – всем подходило определение «интеллигенты». Таковыми они и были. По крайней мере, таковыми считали себя.
Они были пунктуальны, поэтому сходились у шестиэтажного, без балконов, со скупой рустовкой и скромными карнизами, два раза надстроенного дома почти одновременно. Сходились, ныряли в один из тех туннельчиков, что люди романтического склада называют арками, а прочие – подворотнями.
За туннельчиком был крошечный двор с вечно заваленным мусорными пакетами пухто, проржавевшим навесом над спуском в подвал и тремя дверьми в стенах, за которыми находились для одних парадные, а для других просто лестницы. Мужчины подходили к той, что была помечена номером «2», набирали на панельке домофона незамысловатую комбинацию цифр, и вскоре раздавался приглашающий писк.
До третьего этажа включительно ступени широкие, и лестницы пологие, не вызывающие одышки. А дальше ступени узкие – так что едва нога помещается – и лестницы крутые. Четвертый – шестой этажи надстроены после революции. Хорошо, что хозяин жил на четвертом, и немолодые мужчины не успевали задохнуться.
Дверь в квартиру к их приходу уже была открыта, встречал тоже немолодой, тоже похожий на гостей этой особой чертой интеллигента мужчина.
Четверо из гостей снимали уличную обувь и надевали коричневые кожаные тапочки без задников, а один приходил в калошах поверх ботинок, поэтому, сняв калоши, допускался в глубь квартиры в ботинках.
Большая или маленькая была квартира, много ли, мало ли людей в ней обитало, гости не знали. Во всяком случае по средам вечерами здесь было тихо и безлюдно. Они проходили по коридору до конца и сворачивали налево – в кабинет хозяина.
Если повернуть направо – можно было попасть в пенальчик уборной, где находился советский, с полочкой, унитаз, над которым нависал бачок, а в углу – крошечная раковина и полотенце для рук. Сюда гости заходили редко, по крайней нужде…
Кабинет, в отличие от уборной, был большой – метров двадцать квадратных. И по форме – квадрат. Видимо, когда-то две коммунальные комнатушки или меблированные комнаты объединили, сломав хлипкую стенку, и получилась такая площадь.
Да, кабинет был большим, но не просторным. Три стены прятались за широкими и высокими – впритык к потолку – книжными шкафами, четвертая стена была с окном, всегда, по крайней мере когда приходили гости, завешенным толстыми темно-серыми шторами.
Большой, явно антикварный, а сейчас бы сказали винтажный, письменный стол с кривыми ножками, такое же антикварное-винтажное, гнутое полукресло с кожаным сиденьем и высокими подлокотниками, специально сделанными для отдыха рук после долгого писания…
На столе кроме письменных принадлежностей, бумаг и книг стояла высокая зеленая лампа, которая зачастую являлась единственным источником света.
Один из шкафов был навесным, а под ним располагалась коротенькая кушетка. Не для сна, а для размышлений.
По центру кабинета стоял низкий стол. Такие обычно называют журнальными, но этот был больше обычного журнального. На столе шесть чашек на блюдцах, вазочка с мелким печеньем и вместительная хрустальная пепельница. Вокруг стола шесть полукресел попроще, обыкновенных – по сути, стулья с намеком на подлокотники.
В кабинете стойко пахло смесью книжной пыли и табачного дыма. Запах для посторонних неприятный, но для людей кабинетных, привыкших подолгу читать, писать и думать – родной.
В эту среду встреча мужчин была необычной. Гости оказались взволнованными.
— Алексей Алексеевич, вы слышали? – прямо в прихожей заговорил один, высокий и сухой; голос его был тихий, но словно бы придушенный – ему явно хотелось кричать.
— Кошмар, — добавил другой, плешивый, с кудряшками над ушами.
Хозяин, Алексей Алексеевич, затряс головой:
— Слышал, конечно. Места себе найти не могу. Хорошо, что пришли.
Третий, полный, с флегматическими глазами, отозвался, стягивая калоши:
— Ну, традиция. Давно без наших сред жизнь не представляю.
— Да уж, — вздохнул плешивый.
Четвертый гость, седой, при этом моложавый, изумился:
— А что за траур? Пока никто не умер.
— Евгений Романович, как вы можете! – вскрикнул высокий и сухой и тут же опять перешел на придушенный полушепот: — Наш товарищ теперь там, и после всех этих поправок, может быть, надолго.
— От пяти до восьми, — вставил полный нейтральным тоном.
— Типун вам, Сергей Павлович, — сказал Алексей Алексеевич. – Проходите.
Гости прошли в кабинет, а хозяин свернул на кухню и принес оттуда кофейник.
— О чем он думал, когда такое устраивал? – спрашивал в этот момент седой Евгений Романович таким тоном, каким задают риторические вопросы.
— Ничего он не устроил, — отозвался плешивый. – Публичное чтение…
— Хм! Надо думать, что и кому читаешь.
— Синявского он читал, — сказал Сергей Павлович.
— Ну да, — подтвердил хозяин, разливая кофе по чашкам, — после нашего обсуждения пошел в Лавру и начал куски из «Литературного процесса в России». Прямо у входа в некрополь, где Достоевский, Карамзин…
— Идиот, — почти неслышно выдохнул Евгений Романович.
— Слушайте, не оскорбляйте! – услышал высокий. – Он наш товарищ и мы должны…
— Борис Маркович, это не оскорбление, это констатация. Он вообще понимал, что сейчас за время, как люди отреагируют на «диверсант», «динамит», «секс». Тем более в таком месте. Услышали и сообщили.
— Ну да, — согласился флегматичный Сергей Павлович. – Одно дело в нашем кругу, ученая беседа, а тут… случайные прохожие…
Хозяин потер виски:
— Господи, меня трясет, метаюсь здесь от стены к стене. Страшно.
— Вы, Алексей Алексеевич, действительно не в себе, — усмехнулся седой. — «Метаюсь»…
— Прошу извинить – мечусь, конечно, мечусь. Но…
— Не извиняйтесь, — перебил высокий Борис Маркович. – Я тоже заговариваться стал. И, знаете, я все-таки предложу: нужно его защитить. Хотя бы попытаться. Письмо написать открытое от нашего сообщества. Мы все-таки с именами. Может быть, поможет. Он ведь эмоциональный. Ну, пугнули – и отпустите… Как, согласны?
Сергей Павлович пожал плечами:
— Я, в принципе, за.
— Не будет толку, — сказал плешивый. — Только хуже сделаем. Они шума не любят.
— Ну а что – сделать вид, что ничего не случилось! – возмутился высокий.
— А я согласен с Дмитрием Юрьевичем, — сказал седой. – Правильно – только хуже сделаем. Их раздражает, когда в их дела лезут. Тем более, — он вздохнул, — я его взгляды не разделял и говорил ему об этом в лицо. Предупреждал. Я его предупреждал!
Хозяин поднял руку:
— Всё-всё, успокойся. Давайте успокоимся и, может быть, начнем. Что у нас намечено? Извините, всё перемешалось…
— Поздняя лирика Георгия Иванова, — профессорским голосом ответил флегматичный.
— Может быть, не будем, — предложил высокий. – Не то состояние.
Полный Сергей Павлович снова пожал плечами:
— Почему же не будем? Сгущающемуся мраку мы можем противопоставить только культуру. Нашу великую русскую культуру.
А Евгений Романович усмехнулся:
— Я освежил в памяти Иванова. И скажу вам, что, хм, некоторые стихотворения на статью тянут. И, может быть, не на одну. «Россия тридцать лет живет в тюрьме». М?.. Лучше другое что-нибудь.
Борис Маркович усмехнулся в ответ:
— Ну вы совсем, коллега. Всё опубликовано, издано-переиздано, лицензировано. Так и у Пушкина можно найти…
— Можно. И находят.
— Всё, Евгений Романович, перестаньте нагнетать, — неожиданно жестко при своей флегматичности сказал Сергей Павлович. – Я вот набросал сообщение, надеюсь, оно задаст тон нашей сегодняшней беседе.
— Минуту, — остановил хозяин. – Как-то не по себе от этого стула.
Он поднялся, отнес шестой стул к дальнему шкафу. Потом переставил пустую чашку на письменный стол. Уселся и произнес:
— Слушаем вас, Сергей Павлович.
Прошла неделя. Следующая среда. Вместо четырех гостей к Алексею Алексеевичу пришло теперь трое. И вновь с порога:
— В курсе?.. Слышали?.. Знаете?..
— Да, — кивал Алексей Алексеевич. – В курсе.
— С ума схожу, — признался плачущим голосом высокий Борис Маркович. – Хорошо, что мы собираемся. Поговорить хоть. Невыносимо молчать…
— Ну вот и поговорили в прошлый раз, — с горькой иронией отозвался Евгений Романович.
— Но это не из-за нашего разговора об Иванове, надеюсь. Не из-за его сообщения…
— Естественно. – Евгений Романович повесил пальто на плечики. – Он домой вернулся и стал строчить в сети: «Сверкнет над русскими снегами Богами расщепленный атом». И комментировать. Ну и вот…
— Он очень эмоциональный, — признал Борис Маркович. – Слишком.
— Да ну что вы! – изумился Алексей Алексеевич. – По-моему, самый… самый спокойный из нас.
— Это внешне. Внутренне он кипел. Да и какие работы у него. Живые! Нет, он очень эмоциональный человек.
— Но нужно себя сдерживать, — сказал Евгений Романович. – Должен же человек понимать, что ситуация сложная, даже классика – а эти стихи Георгий Иванов, кстати, не публиковал – может в определенном контексте стать инструментом подрыва…
— Вы, коллега, прямо как на лекции, — сказал Алексей Алексеевич. – Проходите, пожалуйста, в кабинет.
— Да, и этот проклятый Синявский со своим диверсантом-динамитом вспомнился, — пробурчал Борис Маркович.
А седой заметил хозяину:
— Лекции я теперь основательно редактирую.
— Будьте точнее в формулировках, уважаемый Евгений Романович. Самоцензурируете, вероятно, а не редактируете.
— Соглашусь, если вам так угодно.
Гости вошли в кабинет, а хозяин завернул за кофе. Потом без лишних объяснений убрал подальше стул выбывшего Сергея Павловича, его чашку.
Сел на свое место, словно бы с усилием разлил кофе по оставшимся чашкам. Гости молча наблюдали. Поставил кофейник на подставку и спросил:
— Что, будем сегодня беседовать?
— Я вот уже и не знаю, — ответил со вздохом до того не проронивший ни слова плешивый Дмитрий Юрьевич. – Он перед глазами… как он трогательно калоши снимал…
— Да, как-то не до бесед о литературе.
— Ну полно, коллеги, — улыбнулся Евгений Романович. — Сегодня у нас персонаж семнадцатого века. Какие проблемы?..
Борис Маркович поддержал:
— Давайте, давайте. Я подготовился. Очень интересная личность, ну и литературный дар бесспорный…
— Еще бы. Так сформулировать: «Хлебом кормят, а срать не пускают». Потрясающе!
Евгений Романович обвел мужчин восторженным взглядом, ожидая поддержки, но те смотрели на него с неодобрением и тревогой.
— А что, «срать» признали матом? – севшим голосом спросил он.
— Пока нет, но сама цитата вызывает нежелательные ассоциации, — сказал Дмитрий Юрьевич.
Евгений Романович кашлянул и достал сигареты.
— Так, — после паузы заговорил Борис Маркович, — я с вашего позволения начну. Итак, «Житие протопопа Аввакума», им самим написанное, а так же его письма, «Книга бесед» и другие произведения…
Через неделю пришли только Евгений Романович и Дмитрий Юрьевич.
— Приветствую.
— Добрый ве… Здравствуйте, Алексей Алексеевич.
— Здравствуйте, коллеги.
Дмитрий Юрьевич стал было снимать пальто, а потом вернул на себя, как-то в него закутался. Сказал, глядя на дверь:
— Я, гм, наверное, пойду…
— Да вы что! – испуганно воскликнул хозяин. – Нам сейчас лучше вместе держаться.
— Группе лиц больше дают.
Евгений Романович глянул на сказавшего это Дмитрия Юрьевича:
— Это сарказм?
— Это реальность.
— Хм, если бы это была реальность, взяли бы нас всех, разом.
— Логично, — заметил Алексей Алексеевич. – Пойдемте.
Гости прошли в кабинет. Не смотрели друг на друга – изучали корешки давно известных им книг.
Вошел хозяин. Пригласил садиться. Разлил кофе. Стула, на котором в прошлую среду сидел Борис Маркович, не было. И чашки тоже.
— Кто-то, — тихо и твердо заговорил Дмитрий Юрьевич, — кто-то из нас стучит. Говорю это открыто. Не может быть совпадением, чтобы после каждого разговора… — Он глянул на седого. – После каждой среды…
— Что вы на меня так смотрите? – В голосе Евгения Романовича послышалось веселое бешенство, как у готового ударить. – Коллега, прошу быть осторожней в высказываниях.
— Но ведь нужно этот ужас как-то объяснить.
— Объясняйте себе как хотите. Я повторяю: если бы кто-то стучал, то взяли бы всех разом. Тем более вы сами сказали: группе лиц дают больше… Моя версия такая: они сами виноваты. Всё эти проклятые соцсети, тяга к публичности. А у людей недержание. Ну вот зачем было Борису Марковичу цитировать на своей странице: «Выпросил у Бога светлую Россию сатана», «безумный царишка»? Зачем, скажите на милость? Мы здесь занимаемся наукой, здесь это уместно, а там… Отскринили, послали в органы. Теперь будут разбираться.
— Арестовали на два месяца, — потусторонним голосом произнес хозяин кабинета.
— Ну вот и разберутся за это время.
— Ох, Евгений Романыч, мне б ваш оптимизм… Но за что, все-таки, за что? – Алексей Алексеевич схватил себя за голову. – На два месяца… И прежних…
— Ну, по первому делу — очевидно. На улице взять и начать про динамит, про диверсантов…
Алексей Алексеевич взвизгнул:
— Тихо! Не надо этих слов. Вы что?..
Помолчали. Покурили. Голубоватый дым в спокойном воздухе висел над столом, как полупрозрачный купол.
Молчание было тяжелое, гнетущее. Евгений Романович не выдержал:
— Что ж, коллеги, давайте займемся делом. Не зря ведь мы собрались. Уж государственник Гаврила Романович, надеюсь, безопасная тема.
— «Надеюсь, надеюсь» — какое глупое слово, — проворчал Дмитрий Юрьевич. – И не такой уж государственник был Державин. Я покопался.
— А что? Что у него? – Хозяин кабинета встревожился.
— Восемьдесят первый псалом. «Властителям и судиям».
— Но это ведь о жажде справедливости, — усмехнулся Евгений Романович, — а вовсе не против государственного строя.
Дмитрий Юрьевич пожал плечами:
— Смотря как взглянуть.
— Да, смотря как… Знаете, давайте не будем сегодня беседовать, — предложил Алексей Алексеевич. – И вообще – надо прекращать эту практику до лучших времен.
Теперь усмехнулся Дмитрий Юрьевич:
— «До лучших времен». Такое пожелание наверняка какой-нибудь статье соответствует.
Евгений Романович отпил кофе и сказал:
— Я согласен: приостанавливаем наши беседы о русской литературе. Соберемся, когда обстановка стабилизируется, когда людям перестанет мерещиться угроза черт знает в чём.
— Да… А вы, Дмитрий Юрьевич?
— Что?
— Согласны?
— Согласен. Я тогда пойду.
— И я, — поднялся Евгений Романович. – Почитаю…
— Что читаете? – как-то с усилием заинтересовался Алексей Алексеевич.
— Да так… Не стоит конкретизировать. До встречи, коллеги.
Через неделю пришел только Евгений Романович.
— Можно? – спросил жалобно.
Алексей Алексеевич открыл дверь шире, впуская:
— Прошу.
— Слышали?
— Слышал.
— Как же так, он ведь ничего никому, только жене…
— Вы откуда знаете? – с подозрением и страхом спросил Алексей Алексеевич.
— Позвонил, она рассказала. После ужина почитал ей стихи Державина, воспоминания. Тот кусок, где про Шешковского, главу Тайной канцелярии. Про тогдашнего Берию, в общем. Самое интересное, что к тому моменту, о котором Державин пишет, Шешковский уже больше года был на том свете… Ну тот его, дескать, стал обвинять в якобинстве.
— Понял. Всё. Не надо.
— Извините… увлекся… Ох-х, тяжело.
— Да. Это – да…
По пути в кабинет Евгений Романович продолжил:
— Ну и забрали следующим утром. Вменяют…
— Я не хочу ничего слышать. Не надо.
— Да, понял, разделяю…
Вошли в кабинет. Стояли рядом со столом. Смотрели друг на друга, друг другу в испуганные глаза. Евгений Романович тихо, почти шепотом заговорил:
— Вы в прошлый раз спросили, что я читаю. Повесть «Софья Петровна» читал. Пропустил в свое время, я ведь девятнадцатым столетием занимаюсь… И там… Страшная повесть…
И Алексей Алексеевич так же тихо перебил-повторил:
— Я не хочу ничего слышать. Если угодно, посидим. Только молча. Молча, без всяких этих…
— Да, да. Посидим молча.
Они сели. И сидели. Долго. Кофе в этот раз не было.
А в следующую среду уже никто не пришел.
Около семи часов вечера хозяин квартиры Алексей Алексеевич бродил по длинному коридору и бормотал:
— Ну а его-то, его-то?.. В соцсетях никаких записей уже полгода, в институте не был – бюллетень по болезни… как и я… Что он-то?.. Самый всегда осторожный. Хотя, не осторожный, а… а простодушный, что ли. Как назвать? Верил, что разберутся. Ну вот – разберутся…
Приближаясь к кабинету, Алексей Алексеевич заглядывал в него и отшатывался. Доходя до входной двери, отшатывался тоже. Брел обратно. Отшатывался, брел к двери. И бормотал, бормотал.
— Подозревали, что он стучит. Подозревали. И я тоже… Странно вел себя, и этот оптимизм… А теперь он там. И все там. Я один. И как? На меня будут думать, что я… Сюжет… Достоевщина… Ни при чем я. Просто я во время разговоров молчал… в основном. У меня собирались из-за условий. Кабинет большой, курить можно. Вот у меня и собирались. И ничего ведь такого… ученые беседы, безобидные разговоры.
В домофон позвонили.
Роман Сенчин
Прозаик, редактор, литературный критик. Родился в Кызыле. Окончил Литературный институт им.А.М.Горького. Автор романов «Минус», «Нубук», «Елтышевы», «Информация», «Зона затопления», сборников рассказов «Иджим», «День без числа» и др. Печатался в журналах «Дружба народов», «Новый мир», «Знамя» и др. Лауреат Национальной литературной премии «Большая книга» и многих других литературных премий. Живет в Екатеринбурге.
