В России вышла первая «научная» монография о новой военной поэзии — событие, безусловно, эпохальное. Прежде всего потому, что тем самым литература наконец-таки догнала реальность: явление, которое как Волан-де-Морта нельзя было на протяжении двух первых лет называть по имени, проанализировали, снабдили аксиологией, онтологией и национально-генетическими корнями.
Книга называется внушительно — «Новая военная поэзия: опыт научно-критического прочтения». Особого внимания заслуживает программная формула одного из героев книги:
«Эта война не только политическая, но и поэтическая… Она поэтична своей иррациональностью, взрывающей привычные формы и возвращающей поэзии критерий подлинности».
Война возводится в эстетическую категорию, иррациональность объявляется достоинством, а «взрыв форм» — знаком художественной зрелости. В переводе с возвышенного на бытовой это означает простую вещь: если текст написан под грохот канонады, он автоматически получает литературную индульгенцию. Вопрос о качестве, языке и оригинальности снимается за ненадобностью — достаточно запаха пороха, желательно метафорического. Критерий подлинности, утраченный где-то между символизмом и постмодерном, неожиданно возвращается вместе с артиллерией. Литературная теория, надо признать, давно искала такой убедительный источник аутентичности.
Не менее изящно решается вопрос аналогий. Исследовательница из Иркутска сопоставляет поэзию российских авторов с текстами «релокантов», говорящих «от имени народа из прекрасного европейского далёка». Формула почти идеальная: пространство подменяет аргументацию, а география — этику. Стихотворение, как выясняется, звучит тем правдивее, чем ближе его автор к линии фронта, и тем фальшивее, чем лучше вид из окна.
Любопытна и история с грантом. Монография не получила финансирования из-за «низкой актуальности», что в тексте подаётся как знак принципиальности. Книга выходит «не потому, что это вопрос денег, а потому что это вопрос долга — профессионального и гражданского». В этот момент научное издание окончательно меняет жанр: перед нами уже не исследование, а форма служебной записки, где долг успешно заменяет методологию.
Редактор книги Юлия Матвеева объясняет необходимость работы так:
«Когда стихи “пахнут порохом”, о них невозможно говорить и писать другими, увы, не пахнущими порохом словами».
Фраза ценная — прежде всего как диагноз. Язык здесь заранее подгоняется под объект, критическая дистанция объявляется неприличной, а попытка «не пахнуть порохом» — почти этическим проступком. Наука, в таком виде, выполняет функцию санитара: не анализировать, а сопровождать, не сомневаться, а фиксировать правильное чувство.
В итоге перед нами не столько книга о поэзии войны, сколько документ о том, как война осваивает академический язык. Монография стремится узаконить эмоцию, институционализировать лояльность и придать им статус эстетической нормы. Возможно, со временем сей том и правда станет ценным — как поэтический артефакт эпохи, в которой даже филология старалась быть «на стороне», а не на расстоянии.
Анна Адамович
Рецензент поверхностен и нетрудолюбив. Он отмахнулся от серьезного, требующего отточенных академических навыков анализа произведений словесности, проведенного многими известными учеными, уважаемыми филологическим сообществом всей России.
О чём этот набор слов? О каком таком «филологическом сообществе всея Руси» вы изволите писать? ))
“в глубине сердца вместо родины
у меня сосочковые мышцы и ложные сухожилия». И не только сухожилия ложные, но и мозг ложный-как и все сентенции. Паталогоанатом.