Поговорим о том, что происходит, когда современный писатель обращается к прошлому, чтобы воссоздать боль, породившую одну из самых известных трагедий в истории литературы.
Мэгги О’Фаррелл, автор романа «Хамнет» (2020), начинает своё произведение следующей исторической справкой:
«В 1580-е годы у супружеской пары, жившей на Хенли-стрит в Стратфорде-на-Эйвоне, было трое детей: дочь Сюзанна и родившиеся позже близнецы — Хамнет и Джудит.
Мальчик Хамнет, умер в 1596 году в возрасте одиннадцати лет.
Примерно четыре года спустя его отец написал пьесу под названием „Гамлет“».
Далее начинается семейная сага этого мальчика, его братьев и сестер, его матери Агнес. Отец семейства Уильям Шекспир остаётся как бы на заднем плане, занятый некой писательской деятельность в Лондоне.
От ребёнка — к бессмертному произведению
Для Итало Кальвино, автора книги «Зачем читать классиков» (1991), классические произведения — это те книги, к которым не обращаются в первый раз: их не читают, их перечитывают (Видимо, сам Итало Кальвино впитал всю мировую классику с молоком матери – иронич. прим. Атмы). Главное тут — не факт перечитывания, а — переосмысление. Именно так обстоит дело с «Хамнетом».
«Гамлет», одно из самых известных произведений Шекспира, история принца, которому призрак отца поручает отомстить убийце за свою смерть, при этом, убийца, как мы помним — единокровный брат убиенного.
Роман О’Фаррелл трактует эту трагедию как мощную трансформацию боли от утраты близкого человека в произведение искусства, способное разрушить границы смерти. Идея «Хамнета» в том, что Шекспир — сознательно или бессознательно — даровал своему сыну ту жизнь, которой у него не было: мальчик не дожил до возраста мужчины, но мир узнал литературное произведение, унаследовавшее его имя.
В самом начале романа автор напоминает, ссылаясь на Стивена Гринблатта, одного из крупнейших биографов Шекспира, что «Хамнет и Гамлет на самом деле являются одним и тем же именем, полностью взаимозаменяемым в записях Стратфорда XVI–XVII веков». Одно и то же имя, одна и та же утрата, одна и та же рана — но разные взгляды на одно и то же событие.
Новый взгляд на боль
«Хамнет» не дополняет «Гамлета»: он перечитывает его и смещает фокус. Оба произведения исходят из одной и той же утраты — смерти ребёнка в возрасте одиннадцати лет. Однако способы, которыми эта рана оформляется в повествование, радикально различаются.
В «Гамлете» боль превращается в политический конфликт и носит публичный характер: траур принца Гамлета разворачивается при дворе его отца, перед королевством и перед зрителем.
В «Хамнете», напротив, боль не проговаривается и не выставляется напоказ — она живёт в молчании и повседневной рутине, в продолжении семейной жизни пережившей потерю. Этот опыт утраты в романе преимущественно передается через образ матери. Там, где Шекспир превращает потерю в публичную трагедию, О’Фаррелл преобразует её в повествовательную элегию, помещённую в личное, домашнее пространство.
В «Гамлете» мы видим боль, превращённую в миф, тогда как «Хамнет» переосмысливает жизнь автора, возвращая миф к его истоку — к ране, пережитой в повседневной жизни. В обоих произведениях боль служит двигателем творчества и берёт своё начало в одной точке: семейной трагедии в Англии конца XVI века, когда молодой драматург сталкивается со смертью сына, одновременно стремясь к профессиональному и художественному успеху, чтобы обеспечить семью.
Как отмечает Стивен Гринблатт (американский писатель, литературовед, шекспировед — прим. Атмы), чтобы понять, как Шекспир использовал своё воображение для превращения жизни в искусство, нам самим необходимо задействовать своё воображение. «Хамнет» как раз является таким упражнением для современного воображения, которое предлагает Гринблатт: роман не объясняет, что происходит в «Гамлете», а воссоздает боль, ставшую источником его написания. Там, где театр превратил личную потерю в центральный миф литературного канона, роман возвращает этот миф к человеческому опыту, сделавшему его возможным.
Такой способ воображения жизни Шекспира для понимания его творчества уже исследовался в других произведениях, например, в фильме «Шекспир в любви» (1998), сценарий к которому, написанный Томом Стоппардом, предлагал биографическую фикцию для изучения эмоционального фона «Двенадцатой ночи», связывая его с жизненным опытом молодого драматурга.
Экранизация
Этот диалог между «Хамнетом» и «Гамлетом» становится ещё более актуальным с выходом экранизации первого произведения. Такая визуализация позволяет не только пережить повествование О’Фаррелл, но и осознать какими мощными культурными силами продолжают оставаться боль и воображение. Конечно, фильм Хлои Чжао — это большое кинематографическое событие, о котором уже говорят ведущие СМИ и оргкомитеты премий, но он ещё и — повод, возможность поразмышлять о том, как мы контекстуализируем классику, и как она продолжает влиять на искусство сегодня.
Возможно, именно поэтому «Гамлет» остаётся классикой в том смысле, который определял Итало Кальвино: произведением, которое никогда не исчерпывается, которое всегда перечитывается и которое порождает новые дискурсы каждый раз, когда кто-то осмеливается взглянуть на него свежим взглядом.
Патрисия Гарсия Сантос
Докторант по английской литературе,
Университет Кордовы
Источник – The Conversation
Перевод с испанского – АТМА
