* * *
Мне бы денег взаймы и разбитый жигуль:
в грозовой мы поедем, трескучий июль,
облака пусть бегут табунами
в расколовшемся небе над нами.
А мы будем в укрытии, в сонном тепле,
вон, пролившись, июль начинает мелеть
и белеет, как джинсовый хлопок;
лето клонится к августу, вот как.
А мы едем и едем сквозь гомоны птиц,
заполняя одну из любимых страниц,
превращая житейский спектакль
в дневниковых заметок каракуль.
Наша ржавая лошадь издохнет впотьмах
где-нибудь, где степей небывалый размах
и бесстыжие свесились звёзды.
Едем вместе, покуда не поздно.
* * *
Выкупайся, в полотенце
вся целиком завернись.
Ила придонная слизь,
птичьего пенья коленца,
слепни, сосущие кровь
жадно и самозабвенно,
синего неба покров.
Сказок морская царевна —
водоросли в волосах,
кожа в лучащихся каплях,
видишь, там чёрная цапля,
глади озёрной размах.
Этого хватит пока,
больше пока что не надо.
Озеро, заводь, река,
солнце кипящее рядом.
* * *
И ты прости мне, как тебе
обиды мелкие прощаю —
я будто горло прочищаю
для возражения судьбе.
Но круто ли перекроишь
уже пошитые одежды?
Обмылок, как мелок надежды,
наметок оставляет лишь.
Теперь, распарывая швы
смечи блестящею иглою:
недаром жизнь зовут игрою,
кто выбыл из нее — мертвы.
Они, наверное, толпой
стоят за нашими плечами,
их принужденное молчанье
порой нам слышно, как прибой.
Итак, прости мне. Будет срок,
и мы в толпу вольём свой шёпот;
ложится пыль, приходит опыт,
смелее шей — вот весь урок.
* * *
Кресты как снежинки,
сама — как морозный узор
стоит то ли церковка,
то ли барочный собор.
Собор мастериц-кружевниц,
на коклюшках сплетён
за десять ночей
и за тысячу северных дён.
Остались от вас,
белоглазая русская чудь,
узор этот, крест,
этих кружев на небе чуть-чуть.
То колокол бьётся
холодное небо суча?
то сердце колотится
или коклюшки стучат?
* * *
Как могли, так и жили —
да и спрос невелик.
В нашем общем ранжире
было место для книг.
А ещё иногда мы
с головой набекрень
пышный шар кусудамы
собирали весь день.
Не пристало как будто
на разломе времён!
Но смешно и уютно
он висел, запылён.
Швейной ниткой под люстру,
в электрический свет
он подвешен был, утварь
и орбиты планет
наблюдалась им сверху,
подчиняться могли,
как железному стерху
журавли, журавли.
Как слова в разговоре
вкруг него нарастал
(так в солёном растворе
прирастает кристалл)
хоть какой-то порядок,
через бездну мосток:
всё приходит в упадок —
и бумажный листок
с изощрённым узором
сгибов и лопастей
убран был — не с позором,
с острожностью всей.
Чёток и равномерен
ход вращенья планет —
воздается по вере
электрический свет.
* * *
Изба полна музейной мертвечиной
и сумраком. Её перевезли
по доброму советскому почину,
с корнями вырвав из родной земли.
Она бы там сгнила, сгнила конечно,
а так её разъяли и назад
собрали тут — бревно, венец, бревешко,
прозекторский накинувши халат.
Темно и тесно, рядом со скотиной;
прислушайся — а брёвна не мычат? —
здесь жили и росли, от скарлатины
лечить пытаясь маленьких зайчат.
Могли назвать детей, вот так, лаская,
зайчатами? А бог их разберёт,
Ты — нефть и уголь северного края,
ушедший в землю, горький мой народ.
Сырой землёй, опрелой древесиной,
соломенной трухой, людьми, дождём
теперь тут пахнет. Раньше пахло псиной,
едой, огнём. Экскурсовода ждём,
киваем, дальше тянемся. За что же
стыдишь меня, сиротская изба?
Я тоже свой, я ощущаю кожей,
как ты держала кровлю на столбах
и жизнь держала, как качалась люлька
с младенцем запелёнутым внутри.
Где та семья? Тут холодно и гулко,
рукой со стрёхи слёзы оботри.
Не знаю, что ещё? Перекреститься?
Пойдём скорее. Квёлая трава,
кружатся неприкаянные птицы —
небось попали тоже в жернова.
* * *
Великий Пётр пустыню осушает:
в гранит одетый катится песок
к зыбям морским. Царь держит поясок
как удочку. Клюёт душа — душа ли? —
из волн песчаных дух пустыни злой
выныривает, пойманный на пояс.
Пётр говорит: «А ну! Подай свой голос!»,
а тот — в испуг, как пьяница в запой
уходит и молчит. «Ах, раз молчишь,
то будешь рыбой!» — утверждает Пётр,
и дух пустыни, как большой осётр
ныряет в реку — и не отличишь
одной волны песка от предыдущей.
«Быть парусному флоту!» — говорит
великий царь, и, разучив иврит,
птенцы петровы духам излагают,
как строить. Деревянный скорпион
идёт под парусами. Носит он
и бронза будто истина нагая —
с бортов обоих по двенадцать пушек.
Копьём горит Адмиралтейства шпиль.
Пётр переходит на высокий штиль,
людей спасая — тут не до игрушек —
людей спасая из зыбучих волн.
Песка и жара, а не мыслей полн,
он умирает — кто его приемник?
Изменник, царедворец и злодей.
Иначе не бывает у людей —
кто проиграл, тот, верно, и изменник,
и Меньшиков в Берёзове один
встречает худшую из череды годин.
По всей империи песчаные зверьки
сгрызают войсковые сухпайки.
Перед экзаменом по математике
Барашки частных производных,
две точки над иксом —
реальность полупроизвольно
меняется со сном.
Он существует и единствен —
как бы про бога речь.
От рафинированных истин
себя не уберечь.
Значками кванторов прижата
к тетрадному листу,
трепещет мысль: идут солдаты
все в ногу по мосту,
возможно слов таких не зная,
идут, как в первый раз,
в параметрический вступая —
с дугою — резонанс.
Я ворох путанных конспектов
на белые листы
переношу, и некий некто,
мудрец из темноты,
мне, будто брату из общины,
желает объяснить,
какие веские причины
натянутую нить
колеблют множеством гармоник,
дающих в сумме нуль;
на заоконный подоконник
снегирь ко мне вспорхнул.
Давай, мудрец, посмотрим вместе
на шарик снегиря,
как птичью высчитать поверхность
ни ты не знал, ни я.
Иван Коновалов
Поэт. Родился в Ярославле. Переехал в Петербург. Стихи печатали в разные издания, в том числе Prosodia, ”Звезда”, ”Знамя”, ”Дружба народов”. В 2018 году издал сборник стихов “Предвиденный огонь”, в 2022 — сборник “Белая мгла”, 2026 — «Воля к движенью».
