* * *
День к зиме всё короче.
И жизнь — не длиннее дня.
Если ты не захочешь
глядеться всю жизнь в меня,
я приму это кротко.
А солнце падёт в декабрь
золотым самородком.
И ветер — степной дикарь
унесёт наше счастье,
подарит другим за так.
У тебя на запястье
останется странный знак.
У меня в подреберье
останется рваный шрам.
Мы — пропащие звери,
нашедшие древний храм,
и в его колокольне
устроившие юдоль.
Наша вера — лишь боль, не
заменит саму любовь.
Наша воля — лишь стержень,
ржавеющий без любви.
Мы всё реже и реже
себя признаём людьми.
Дачное ноябрьское
Руки мои — виноградные лозы.
Пальцы мои — виноградные гроздья.
Солнце седое — моя голова.
Скоро зима.
И замёрзшие розы
будут снега целовать.
Скоро зима по заброшенным дачам
будет искать, кто ж там воет и плачет
с вечера и до утра.
Скоро пурга заметёт все дороги.
Метеосводка сродни некрологу —
список осенних утрат
скоро пополнят гортензия с астрой.
Небо схватилось густым алебастром.
Холодно сердцу в груди.
Только лишь ветер. Только лишь иней.
Только снега впереди.
* * *
Осенний день, такой же как вчера,
бредёт навстречу сонным переулком.
Работа-дом-работа… Всё — игра.
А жизнь вот здесь, в рифмованном и гулком
порядке слов, творящих новый миг,
как демиург творит миры и бездны.
Осенний дождь — седой архистратиг,
сошедший в наш предел с полей небесных,
зальёт пожары на полях земных,
живой водой напоит наши реки.
А через месяц белый след зимы
заметят на крыльце библиотеки.
* * *
Я — пастырь,
выводящий свои стада
из хлевов душных
на поля хлебные,
где без животного страха
и без болезненного стыда
они рвут ртами мокрыми
травы целебные
и тем самым
лечат свою хандру,
полученную по наследству
дурную меланхолию,
мешающую им веселиться
на жизненном пиру,
смеяться от души над своими слабостями и безволием.
Они слизывают капли
серебряной росы
с острых травяных тел,
режут свои языки,
семена огненной крови
падают в небо, где дух и сын
ждут своего отца, что плывёт
посреди небесной реки,
текущей из вечного
в светлое никуда,
седа’ и длинна, как рукав реки,
его борода,
и мои покорные головы,
золотые мои стада
побредут за ним, потому что
он — пастырь, он — свет, он — звезда.
А я всего лишь гулкий сосуд,
вибрирующий от голоса тишины.
И лишь иногда колокол, чей гул
слышен многим.
* * *
Выключи свет. Ляг в темноте.
Звёзды зажгутся позже.
Мысль изречённая есть тотем,
неизречённая — розжиг
для размышлений о сути дней,
что заслоняют радость.
Из темноты Божий свет видней,
ближе все те, кто рядом.
Из непроглядной кромешной тьмы
ты по ухабам лихой зимы
выберешься в апрели.
Там и до лета рукой подать.
Время застывшее, как вода
в зимней речной купели.
Времени нет. Темнота вокруг.
Сердце стучит запойно.
Слышишь себя, мой незримый друг?
Поговори с собою…
Чёрная ночь не черней кота,
дремлющего под боком.
Ты, чёрный кот и твоя темнота —
всё под Богом.
* * *
Ты можешь жить, не ведая тепла,
во льдах сомнений сохраняя душу.
А солнце так и будет жечь дотла
и моря гладь, и складки мёртвой суши.
Ты можешь быть развеян, словно дым
над книгами, что догорая, гаснут.
А небо так и будет — голубым,
прозрачным и бессмысленно прекрасным.
* * *
Все мои реки впадают в меня.
Все их истоки, притоки и устья —
всё, до чего лишь душой дотянусь я,
всё это тихо впадает в меня.
Все мои кости болят не зазря —
в них собирается скрытая сила.
В венах моих полыхает заря
неугасимо.
Если в глаза посмотреть не мигая,
можно увидеть, как жизнь огибает
смерти глухой островок,
как в глубине их холодных течений
жмутся друг к другу горячие тени
рыб, притворяясь травой.
Всё, чем живу я от первого крика
до гробовой тишины,
есть в пожелтевших от времени книгах,
что отдают в полцены
здесь и сейчас, на любом перекрёстке
этой великой страны.
Птицы-слова в разорённые гнёзда
не возвратятся. Но точит гранит
бойкое племя настырной воды,
нас унося от беды.
* * *
Рассвет, закат, опять рассвет…
Я — зашифрованный развед-
чик, что упал с небес на дно
реки, что высохла давно.
Иду по дну… Скелеты рыб
вокруг меня, а снизу шёпот:
«Такие правила игры
для всех, кто сверху снизошёл к нам…»
Иду по дну… А берега
так высоки — не докричаться.
А выше них течёт река
из облаков. Их там двенадцать.
Течёт река из облаков,
шумит камыш, вещая бурю.
Я будто режиссёр Тарков-
ский здесь ищу свою натуру.
Иду по дну, как водолаз,
смотрю в окошечко скафандра
и вижу мир как в первый раз,
а мир – цветной, как саламандра,
он хвост отбросил и лежит,
он ждёт и прирастает тихо.
А наверху беда кружи’т
и кру’жит дьявольское лихо.
Нам с миром благостно внизу,
я бы сказал благоговейно,
и мы читаем наизусть
Шевченко, Пушкина и Гейне.
Игорь Касько
Поэт, переводчик. Автор четырёх книг и публикаций в журналах «Дружба народов», «Юность», «Аврора», «Плавучий мост», «Крещатик», «Prosodia», «Poesia» (Италия) и др. Один из основателей литературной группы «Кавказская ссылка».
