Рассказ
Мальчик стоял на паперти, уплетая плесневелую горбушку. Отец Димитрий давно его приметил: затасканная куртка с оторванным нагрудным карманом, неряшливый шрам от заячьей губы под смятым носом, кроссовки с отстающей подошвой. Хлеб, видимо, достался мальчику от голубей, сизая стайка которых, вторя полуденной капели, курлыкала тут же неподалёку. Выражение лица у мальчика было злобное и одновременно торжествующее, словно он совершил идеальное преступление и теперь сгорает от желания похвастаться своей выдумкой.
Воскресная служба закончилась, таяли на кануне зажжённые свечи. Согбенная старушка всучила отцу Димитрию целлофановый кулёк со словами: «Для Наденьки». Он поблагодарил, пошёл рядом с ней, выслушивая причитания, и лицом к лицу встретил мальчика, жевавшего хлеб.
Едва старушка, облапив напоследок заскорузлыми пальцами руку священника, поплелась через прилегавший к храмовой территории парк, мальчик на паперти спросил:
— Почему колокола не звонят? Раньше ведь били.
Отец Димитрий припомнил, что мальчик и прежде появлялся по воскресеньям и торчал до конца службы на улице, невзирая на мороз, который теперь уже подзабылся.
— Не можем, — ответил он. — Благовест треснул.
Мальчик доел горбушку, повозил руками по линялым джинсам, запрокинул лицо к небу. Глаза у него оказались такие голубые, что если бы он вдруг заплакал, могло бы показаться, что это тает лёд под ресницами.
— И что? — недовольно спросил мальчик. — Чинить не собираетесь?
— Дорого. А ты послушать приходил?
Мальчик неопределённо мотнул головой. Насупился, подтянув плечи к ушам, чем напомнил отцу Димитрию его собственного сына, хохлатого и длинношеего, но уже выпорхнувшего из гнезда птенца.
— А вам люди на исповеди всегда правду говорят? — сменил тему мальчик.
— Доподлинно не знаю, но верю, что правду. Если уж пришёл, зачем лгать?
— И вы никому их тайны не рассказываете? Даже жене?
— Есть тайна исповеди. Я её соблюдаю.
— И ни разу не нарушили? А если человек скажет, что кого-нибудь там убил и прикопал в лесу, тоже ментам не спалите?
Священнику стало не по себе.
— Тайна исповеди нерушима, — повторил он. — Но я, разумеется, постараюсь убедить человека сознаться. Ведь если он пришёл на исповедь, значит, желает раскаяться. И нужно только ему помочь, направить.
Мальчик шумно харкнул под ноги. Грязно-жёлтый плевок попал в щель брусчатки перед храмом, но отец Димитрий промолчал. Мальчик, вздохнув, поскрёб загривок, выбил такт оторванной подошвой о ступеньку и решился:
— Отведите меня к этому вашему колоколу.
Священник ожидал другого. Он не сомневался, что мальчик неспроста спросил об убийстве, и к тому же выглядел соответствующим образом. В нём, конечно, таились бесы, прыгали в ледяных глазах и ничего не страшились. Они совсем распоясались, эти бесы, но мальчик им противился, совершенно точно, ведь явился же и нашёл повод зайти в храм, туда, где бесы в нём взвоют и затопчут в ярости. И потому отец Димитрий кивнул, пригласив его за собой.
Храм был мал, узок, сложен из брёвен, с тёмным тесным притвором. Мерцал в полумраке канун, возле которого крутилась скрюченная задастая баба и медным колпачком гасила огарки. С ласковым укором взирали со стены Святые. Отец Димитрий провёл мальчика за дверь к крутой лестнице, ведущей на колокольню. Мальчик сгорбился, не поднимая от пола глаз, его слегка подёргивало, и ноги цепляли одна другую. Он схватился за перила и упрямо пополз наверх, хотя, должно быть, бесы со всех сил тянули его за душу назад.
Трещина рассекла тёмный, опоясанный старославянскими буквами колокол до самых ушей. Отец Димитрий горестно вздохнул. А мальчик зачем-то покачал язык — колокол откликнулся протяжным нестройным стоном, — и спросил:
— Можете отвернуться?
Священник заметил, что мальчик вспотел. И ещё появился запах — свежеглаженого белья. Здесь не могло так пахнуть; металлом, пылью, смолой, мокрой одеждой — да, но не так. Как будто мальчик незаметно переоделся в чистое, однако на нём были всё та же вытертая куртка без кармана и те же расклеившиеся кроссовки.
Однако чутьё подсказало священнику подчиниться. Может, он вообще привык к послушанию и потому стал пастырем. В детстве мать его не строжила, но от любой провинности бледнела, опадала в кресло или на стул, трагически просила воды. Пока маленький Дима ходил за стаканом, триумф непослушания выдыхался, уступал стыду. И когда пришло время выбирать, кем быть, он уже знал, что послушает мать, лишь бы она не бледнела и не просила воды.
Он отвернулся, ни о чём конкретном не думая. Было тихо, в белёсом небе, как под саваном, скользило ещё слабое после минувшей зимы солнце. Прошло минут пять, у священника озябли руки и уши, под ложечкой сосало не то от голода, не то от волнения, он мыслями вернулся к вопросу мальчика и к причине, приведшей его в храм. К отцу Димитрию приходили разные люди, многие — годами, он знал об их семьях, знал слишком много, пропускал через себя. Иногда хотелось со всем покончить, люди становились ему противны, их близость, их откровенность, их простодушие и глупость, из-за которых они и грешили. Он бранил себя, взывал к Богу, прося помощи, и Бог отзывался, приводил к нему ещё больше людей, они мучили ещё сильнее, загоняя в отчаяние, как покорного агнца, и тогда отец Димитрий смирялся, слушал их и слушал, ничего не чувствуя, пока не наступало облегчение, и он снова мог служить.
— Короче, вот, — пробубнил за спиной мальчик. — Готово.
Священник обернулся и не поверил увиденному. Исчезла не только трещина, но и осевшая за годы патина, и колокол выглядел как заново отлитый. Мальчик хлюпнул носом. Волосы у него на висках блестели от пота, потемнел даже воротник куртки, а рука так дрожала, что никак не попадала в карман.
— Чудо… — вырвалось у священника.
— Ага, — шмыгнув, признал мальчик. — Теперь будете звонить?
Отец Димитрий обошёл колокол, боясь прикоснуться, потревожить, признать чудо, хотя верил и в мироточащие иконы, и в исцеляющие мощи.
— Спасибо, — ответил он мальчику. — Теперь будем.
Они спустились по лестнице, мальчик призраком плыл впереди, на миг даже показалось, что он уже не касается заусенчатых ступеней. Больше не пахло свежим бельём, и вообще ничем не пахло — ни свечами, ни деревом, словно мальчик стирал все запахи за собой. «Я что же, должен его отпустить? — спрашивал себя отец Димитрий. — Просто так, ничего не сказав? Но ведь зачем-то же он был мне послан?»
— Как тебя зовут? — спросил священник, когда они вновь вышли на пустую паперть.
— Андрей.
— Часто, Андрей, людям помогаешь?
— Нет, — хмыкнул мальчик. — Люди в основном тупые, и сами во всём виноваты.
Он сказал это со злостью и знанием.
Отец Димитрий возразил:
— Но что же делать оступившемуся? Голову сложить?
— Да плевать мне на них, не моё дело. Я не вам помог, а себе. Нравится мне, как у вас звонят.
— У тебя, выходит, дар.
Андрей съёжился, как будто на него замахнулись. Священник вспомнил горбушку, которую мальчик уплетал, словно ничего лучше не пробовал.
— Я хочу тебя отблагодарить, Андрей. Может, зайдёшь к нам на обед? У нас небогато, но ты, пожалуй, наешься.
— Да не надо мне от вас ничего, успокойтесь.
Он спустился с крыльца, достал из кармана семечки в кулаке, расколол одну грязными жёлтыми зубами.
— Если будет одиноко или захочешь просто поговорить, приходи, — добавил отец Димитрий.
Мальчик ещё постоял, потом обернулся. Выглядел он совсем уж неважно: бледный, глаза запали, блестящая от шелухи нижняя губа лопнула посередине и кровоточила.
— Он всё равно снова треснет, — сказал Андрей. — Не очень скоро. Но треснет.
И побрёл, пнув стаю голубей по дороге.
Отец Димитрий жил в тесной хрущёвке, где под обоями бугрились многие слои старых газет. В крохотной спальне стояла кровать, прикрытая покрывалом с кистями, половину окна загораживало озеркаленное трюмо. На кровати лежала Надя: рыжая рука вдоль тучного тела. Над изголовьем золочёными окладами поблёскивал триптих.
— Наденька, ты представляешь, какое чудо! — воскликнул отец Димитрий с порога, словно не знал, что жена всё равно не ответит.
Хотя язык её слушался и, приходя в сознание, она говорила разное. Порой даже приятное. Говорила и как ни в чём не бывало собиралась на рынок за картошкой, садилась к трюмо и красила губы, причмокивая, чтобы ровнее размазать помаду. Пахла духами и пудрой. Но всё всегда кончалось одинаково: «Мирошку с собой возьму, а то скучно ему одному дома».
После этого наступала тишина. Жена возвращалась в постель, складывала дряблые руки по бокам и больше не шевелилась.
Отец Димитрий не раз думал, что, если бы сын не уехал, всё случилось бы не так быстро. Хотя врач объяснял ему, втолковывал, что бывают необратимые изменения. «Не-о-бра-ти-мы-е, вы понимаете?» Всё было предрешено. А сын-то что, ему учиться надо, работать, семью создавать. Новую. Из старой он уже вырос. Только вот Надя так срослась с ним, что, когда разрубили их общие корни, он — прижился на новом месте, а она — угасла.
— Ты представляешь, Надя, что я сегодня своими глазами видел…
За четверть часа, что отец Димитрий рассказывал об Андрее, жена моргнула лишь раз. Но потом вдруг повернула голову и посмотрела на мужа ласково.
— Митя! Как давно мы с тобой не виделись!
Через неделю мальчик явился снова, хотя отец Димитрий не чаял его увидеть. Явился: внезапно выскочил из-за куста, когда священник вечером шёл через парк в промокших ботинках, угодив перед этим в незаметную лужу талого снега. Выскочил тенью, заслонив тропу, и решительно приказал:
— Исповедуйте меня!
Отец Димитрий замешкался. Он не знал, крещён ли мальчик и стоит ли вообще начинать этот разговор в сумерках на промозглом ветру. Но ещё меньше он хотел вспугнуть Андрея, чтобы тот ушёл, не выслушав причин отказа.
— К исповеди нужно готовиться, — мягко возразил он мальчику.
Андрей насупился, поковырял бледный прыщ на впалой щеке.
— Какая ещё подготовка? Я думал, я вам просто расскажу, а вы мне грехи отпустите или как это у вас там называется.
— Сперва ты должен простить всех, кто нанёс тебе обиду. А затем уже каяться за обиды, которые нанёс сам.
— Я ещё ничего не сделал, только собираюсь, — возразил мальчик.
Ноги у священника совсем задубели в мокрых ботинках, и он, не торопясь, зашагал по тропе, ведущей к дому, надеясь, что Андрей пойдёт следом. Мальчик ругнулся, но, видно, долго готовился к разговору и не мог так просто сдаться.
Тропа вскоре влилась в широкую прогулочную дорожку, по которой в вечерний час понуро брели, изредка выкрикивая клички, собачники с усталыми лицами, раздражённые и рассеянные, листающие новостные ленты в смартфонах. Снег по краям дороги уже сошёл, обнажив глубокие проталины. Весна текла в них, вымывала себе дорогу, и отец Димитрий подумал, что худые кроссовки мальчика наверняка тоже до краёв нахлебались воды.
— Значит, ты хочешь поступить дурно? — спросил он исподволь.
— Не для всех, — возразил Андрей. — То есть кое-кому будет польза.
— А другим?
— Мне всё равно. Сами виноваты.
— Тогда зачем тебе отпускать грехи? Если всё равно.
— Не знаю, — буркнул мальчик. — Просто… Я в ад не хочу.
— Господь милостив. Не за всякий грех отправляет в преисподнюю. Так что же у тебя случилось?
Они шли медленно, рабочий день отца Димитрия давно кончился. Ныли колени, и поясницу тоже тянуло, но больше тянуло и ныло сердце оттого, что мальчик был несчастен и, главное, — одинок, — как Дима в его возрасте. Семинария вспоминалась ему холодом, голодом и одним-единственным желанием — чтобы всё, наконец, закончилось. Если бы не Надя.
— Да кореш у меня с войны вернулся, — неохотно, словно сомневаясь, ответил Андрей. — В одном дворе с ним выросли, только он постарше. Нормальный он. Не давал до меня докапываться, на стройке пахал. А сейчас пьёт сильно.
— И в чём же твой грешный помысел? — не понял отец Димитрий.
Мальчик выразительно вздохнул, мол, ну что за тупость. Видно было, что он уже сто раз пожалел — и что пришёл, и что колокол починил, и как ему досадно, что надо говорить с попом, а поп немолод и туп и потому ни хрена в жизни не понимает.
— Реально не догоняете? — обречённо спросил мальчик, но осёкся.
Сбоку через проталину на дорогу выпрыгнула здоровая псина, дворняга, происходившая, очевидно, от овчарки, и подняла оглушительный лай, глядя на Андрея. Тот обмер, побелел, и казалось, что его вот-вот вывернет от страха. Отец Димитрий собак не любил и побаивался, мать заботливо внушала ему, что от животных следует держаться в стороне, потому что от бешенства люди умирают мучительно. Надя же долго просила завести щенка, раз уж ребёнок у них не получался, но как только Дима поддался на уговоры и уже ехал в вонючей «шестёрке» к сомнительному заводчику на квартиру, Надя позвонила и сообщила, что у них будет мальчик. Как она могла знать, что именно мальчик? Но не ошиблась…
Дворняга оскалилась, почуяв страх. Отец Димитрий встал между ней и мальчиком, примирительно показав псине открытые ладони со словами:
— Ну что ты, милая.
Коротким рывком собака бросилась вперёд, отец Димитрий не успел ничего понять, только полыхнула боль в руке и по ладони побежала светлая быстрая кровь. Откуда ни возьмись появился хмурый мужик в затасканном пуховике и, схватив собаку за ошейник, от души огрел её поводком по спине. Собака жалобно заскулила, а мужик, ни слова не сказав, потащил её по дороге, не обернувшись, даже не взглянув на священника и замершего позади него мальчика.
Кровь уже должна была остановиться, но продолжала течь из глубоких, как от дроби, скважин в коже. Андрей отмер, схватил отца Димитрия за покалеченную руку и забормотал:
— Дебилы, а вы их защищаете, этот вот, он же к вам в храм ходит, я его рожу помню, что теперь скажете, простите, небось, да?
Неожиданно знакомо пахнуло чистым глаженым бельём. Лоб у мальчика покрылся испариной, несмотря на пробирающий холод, губы стали совсем неразличимы. Отцу Димитрию обожгло руку до локтя, голова закружилась, где-то запели хоры, радостно и светло, как на Пасху. Медленно, очень медленно затягивались на ладони раны, выталкивая последние капли крови.
Закончив, мальчик отскочил, спрятав руки за спину, словно оружие. Священник с изумлением смотрел на девственную кожу в рыжих разводах. Собачий укус исчез так же, как трещина на колоколе.
«Чудотворец, — убедился отец Димитрий. — Настоящий чудотворец».
Андрей попятился. Испуганные глаза уставились на священника в немом восклицании.
— Постой! Куда ты?
Но мальчик уже отвернулся и побежал.
Отец Димитрий вернулся в храм и встал у иконы Богоматери. «Что я видел? — спросил он молча. — Исцеление? А мальчик, — кто он? Святой?..»
Сколько ни вслушивался, сколько ни вглядывался, но ответа не было. Только рука словно онемела, и казалось, вот-вот — и вовсе исчезнет.
В квартире отец Димитрий сел в коридоре на старую тумбу для обуви и долго не мог встать. Чудо оказалось невозможным, невыносимым грузом. Теперь он смог признаться себе, что ждал чуда всю жизнь и особенно — последние шесть лет. Откуда-то в нём взросла и окрепла уверенность, что чудо неизбежно произойдёт именно с ним. Наверное, он ждал если не благодарности, то хотя бы справедливости: служение давалось ему с трудом, и дома он давно не был счастлив. Но он служил, служил людям, не беззаветно, но и не из корысти. И в этом уравнении словно не сходились правая и левая части, и потому решить его было невозможно.
Теперь же он держал чудо в ладонях. Мальчик, нет, Андрей, целитель, Святой. Отец Димитрий наискосок через дверной проём смотрел на неподвижную руку жены. Руку, на которую он двадцать пять лет назад надел кольцо, руку, которая ласково гладила куцый шухер на голове их новорождённого сына, месила тесто для пирогов, осеняла грудь крестом. Руку, за которую он всё ещё держался, хотя она уже не могла никого удержать.
В кухне он поставил на плиту чайник, сел, подперев тяжёлую голову ладонью. Мальчик-мальчик. Роились вопросы, наскакивая друг на друга: вернётся ли? Почему он? Ведь явно же беспризорник. Как ему помочь? Помочь в чём? Предостеречь от греха. Но в чём же грех Святого?
Из коридора послышались шаркающие шаги. Сидя за столом, отец Димитрий видел, как жена вышла, в халате, который он по старой привычке заботливо стирал руками, хотя сын купил им машинку. Надя встала перед зеркалом, схватила с верхней полки крепдешиновый платок, обмотала им шею. Он вышел к ней. Надя обернулась и заметно оробела:
— Вы что тут делаете? — зашептала она, бегло озираясь. — Это моя квартира!
— Наденька, я — твой муж, — терпеливо сказал он. — Митя. Мы двадцать пять лет вместе в этой квартире живём.
— Ерунда какая-то, — взгляд жены заметался из угла в угол, словно она ощупывала каждый предмет и утверждалась в мысли, что это её квартира, а Митя вот — не её.
— Я в храме служу, помнишь? — продолжал увещевать он. — И сын у нас, Мирон, ты ж его на ноги поставила, твоими силами он теперь нормальный.
Иногда отец Димитрий, грешным делом, думал, что Надя обменялась с сыном этой «нормальностью». И был короткий зазор в десять лет, когда нормальными были они оба. Как же он тогда был счастлив! Так счастлив, что и молился усерднее, и людей слушал внимательнее, и совсем не пил. Не пил он и теперь — не мог расслабиться, упустить Наденьку, которая, как норовистая лошадь, всё искала, искала, как ускользнуть на волю из заточения.
— Я звоню в полицию! — предупредила Надя.
И ведь столь искренне, столь по-настоящему, — живой и страстный человек. Ему подумалось, что, если бы можно было сохранить её такой, признав, что никакой он ей не муж и в квартире оказался случайно, он бы, конечно, согласился.
Он бы дал Наде шанс.
Но взгляд её уже помутнел; она снова уходила.
Что же греховного хотел совершить мальчик?
Что?
Отец Димитрий осторожно начал выведывать, вдруг кто из прихожан знает Андрея. Но оказалось, что никто его даже не видел, разве что посоветовали сходить на заброшенную стройку, где отирались беспризорники. Отец Димитрий так и сделал, не дождавшись воскресенья.
Стройку забросили давно, котлован порос плющом, сгруженная кучей арматура осела в траву. Забор из тонких, похожих на фольгу листов местами держался на ржавых шурупах, но большей частью — на одном честном слове. Священник пролез в дыру из отогнутого угла и заметил неподалёку кострище, блестящее от разлитой воды. Близко перегавкивались собаки. Рука на месте излеченного укуса зазудела, и тут отец Димитрий различил голоса, рядом и внизу, словно из-под земли.
Он обошёл наваленный холм сухой земли, верхушку которого обклёвывала стая ворон, с корнем вырванное дерево, торчащие остриём вверх осколки битого стекла и оказался на краю котлована. Голоса стали ближе. Чтобы увидеть, предстояло подойти вплотную, но отец Димитрий не решался: край был слишком рыхлый. Подумав, он опустился на колени. Полз медленно, раздумывая, зачем же делает всё это.
Голоса внизу стали громче; явно затевалась драка. Неожиданно грохнул выстрел. Отец Димитрий увидел на дне котлована двоих: мальчика и молодого мужчину в камуфляжной куртке. Это он стрелял. Мальчик не испугался, наоборот: бросился, схватил за руку с оружием. Что-то прокричал, ударил кулаком в плечо. В ответ мужчина съездил ему по лицу, но вскользь, без задора.
Отец Димитрий дёрнулся, рука поехала вниз. Потеряв опору, он покатился кубарем, собирая ветки и сучья. Закрыв лицо руками, расцарапал в кровь предплечья и голову. Когда вращение прекратилось, открыл глаза и увидел тёмное небо — неужели так много времени прошло? И никого рядом, только запах мокрой земли, как в могиле, и скулёж совсем близко.
Он взглянул вбок и увидел её — стаю в десять голов, ободранного тощего вожака и державшуюся сзади брюхатую суку. Вожак вскинул голову и оглушительно залаял.
Кое-как встав на дрожащие ноги, отец Димитрий попятился. Затем собрал всю невеликую смелость, изогнулся, сведя вперёд плечи, чтобы нависнуть над вожаком, и заорал диким голосом.
Но этот пёс многое повидал и, наверное, был слишком голоден. Он бросился на выставленную в защитном жесте руку, и тогда вновь громыхнуло. Псины поджали хвосты, бросились врассыпную. А вожак упал, и из-под развороченного брюха потекла свежая нефть.
Оглохший отец Димитрий обернулся. Рядом стоял мужчина в камуфляже, в опущенной руке держал что-то вроде двустволки, не разобрать. Мужчина подошёл, взглянул на то, что осталось от пса, с сожалением.
— На кой тебя сюда понесло, отец? — спросил сипло. — Они ж голодные, как звери, разорвали бы не морщась.
— Испугался, — честно ответил отец Димитрий, — что вы его застрелите.
— Кого? — изумился мужчина. — Андрюху?
Из-за спины говорившего и впрямь показался мальчик. Ровно тот же в затёртой куртке без кармана и рваных кроссовках.
— Пойдём, — сказал Андрей мужчине. — Вечно лезут, куда не надо.
Они и впрямь развернулись и плечом к плечу зашагали по котловану туда, где, наверное, можно было подняться.
— Андрей! — окликнул отец Димитрий, сам не зная, что хочет сказать.
Мальчик обернулся, взглянул куда-то вниз и вздохнул:
— Я же говорил: он обязательно треснет. Чини — не чини, они всегда трескаются.
Отец Димитрий проводил их взглядом в темноту и только тогда почувствовал, как горит рука. В темноте блестела кровь, сбегавшая по ребру ладони.
У отца Димитрия зашлось в груди, ноги совсем занемели, и он, как на ходулях, поспешил за Андреем и его спутником.
Но те словно растворились.
Уже впотьмах дойдя до храма, отец Димитрий поднялся на колокольню с зажжённым фонарём. Трижды обошёл благовест, тронул ладонью, обжёгся холодом. Трещины не было, а руку дёргало от боли. Кровь остановилась, но сжать кулак не получалось. Просидев с полчаса на сквозняке, отец Димитрий поднялся и пошёл в дежурный травмпункт.
В травмпункте собралась очередь из порезанных, укушенных и обожжённых. Он негромко спросил, кто здесь последний, и ему указали на сутулого дедка, державшего одной рукой другую со сломанным запястьем. На пару человек раньше него мужественно глотал слёзы парень с глубоко раскроенным бедром; неумело наложенный поверх штанов бинт намок от крови.
Отец Димитрий притулился сбоку у входа под стендом о клещевом энцефалите. Рядом на скамейке женщина с распухшим пальцем объясняла пацану, порывавшемуся уйти, что ржавый гвоздь — это не шутки.
— Вот у меня сосед, — вещала она, — вроде и не сильно-то наступил, но аккурат, как у тебя, — в пятку, а дальше: сепсис, гангрена, ампутация. Чудом выжил! Чудом!
Отца Димитрия передёрнуло. Он представил, как мог войти в эти ветхие двери Андрей, коснуться каждого и каждого исцелить. Но сперва, разумеется, рассказать, что впредь нужно быть осторожными с гвоздями, кипятком и скользким полом.
— Это так не работает, — раздался хмурый голос справа. — Что задумано, то предрешено.
Отец Димитрий повернул голову и с изумлением обнаружил рядом Андрея. Глаза у него из ледяных стали металлическими, как полынья в снегу. И веяло странным — не бельём и не пустотой, а будто бы ладаном и древесной стружкой.
— Вы зачем в котлован полезли? — не дав ответить, спросил он. — Я бы его вернул. А вы вспугнули.
— Откуда вернул? — тихо спросил Дима.
— С войны.
— Разве так можно?
Андрей закатил глаза к потолку в жёлто-ржавых разводах и разочарованно вздохнул.
— И что же? — продолжил отец Димитрий, не получив ответа. — Он просто обо всём забудет?
— Ну типа.
— А потом?
Андрей не ответил, и отец Димитрий, наконец, понял, в чём греховность его замысла. Понял и ужаснулся. Он подумал о Наде — о Наде, которая лежала одинёшенька дома, ждала его, Диму, сама того не зная.
— И так с любым человеком можно? — спросил он обречённо.
— Ну типа, — повторил мальчик. — Если много времени прошло после того, как… Ну, как всё случилось, то надолго хватит. То есть… ну, как отмотаешь. Я вот, когда колокол этот ваш «чинил», подумал, что треснул-то он недавно, получается, надо подальше отмотать. А с рукой — там думать было некогда, да и устаёшь, когда с людьми связываешься, в общем, струсил, получается. Но с корешем я всё решил, лет десять можно подкрутить, а там ведь никто не знает, что дальше. Вдруг я ошибся?
У него были крупные суставы и худые пальцы, впалые щёки и родинка на серой шее. Отец Димитрий положил ладонь ему на плечо и повернулся лицом.
— Зачем тебе его спасать?
— Он — мой кореш, — просто ответил мальчик.
— Но если всё предрешено. Он снова вернётся туда? И снова? И убьёт, как уже убивал?..
— Да наплевать мне, — буркнул Андрей. — Вернётся, значит, опять поправлю. Он мне нужен прежним, не понимаете, что ли?
Отец Димитрий отлично понимал.
Очередь неожиданно всколыхнулась и запричитала: дедок со сломанным запястьем покосился, как светофор во время урагана, и упал бы на пол, если бы парень с рассечённым бедром вовремя не подхватил обморочного. От этого усилия у него, правда, вскрылась рана, и сам он сильно побледнел, после чего с удивительной солидарностью было решено обоих пропустить вперёд, хотя кое-кто, конечно, возражал.
— А вы бы не вернули? — спросил Андрей. — На моём бы месте?
Отец Димитрий вздрогнул. Он мог думать лишь об одном: простила бы его Надя, если бы он использовал мальчика? А Господь? Это ведь искушение, самое страшное из возможных, так чего же он ждёт? Его несложно было искусить, он так и женился после одного, первого раза в пустой пыльной квартире на чужих простынях. Позже уговаривал себя, что опорочил невинную Надю (хотя Надя-то невинной не была, но он тогда не знал, как это определить; крови на простынях не было, но вроде бы иногда и не бывает) и обязан был на ней жениться. Он и тогда не мог признаться, что просто хотел перелететь из одного гнезда в другое и Надю «обесчестил» лишь для того, чтобы дать себе повод.
Потом Надя долго не могла забеременеть, и он думал, что это и есть его расплата за грех, за то, что он поддался искушению. И когда спустя пять лет всё-таки родился сын, решил, что грех, наконец, искуплен.
Но оказалось, искупление ждало их впереди.
— Нет, — ответил отец Димитрий. — Воле Господа нельзя перечить.
— Но если всё по этой сраной воле происходит, то на хрена мне этот дар?! — вспылил Андрей. — А как там было про художника, который свой талант в землю зарыл? Это не грех, что ли?
— Может, смысл в том, чтобы бороться.
Мальчик фыркнул, плюнул на щербатый пол и направился к дверям, потревожив пару — бледную девушку и не менее бледного её парня. Затем резко развернулся и вновь оказался перед священником:
— А если мне надоело бороться? Всю грёбаную жизнь только и делаю, что борюсь.
— Господь посылает испытания тем, кому они по силам, — возразил отец Димитрий.
— Знаете что? — окончательно взъярился Андрей. — Пошёл ваш Бог в жопу со своими испытаниями. Пусть, значит, я опять всем всё только испорчу. Сами виноваты!
Он неожиданно кинулся к женщине с пальцем и бесцеремонно схватил её за запястье. Палец на глазах уменьшился до нормальных размеров; у женщины расширились глаза. Едва закончив с ней, Андрей бросился к пацану с проткнутой пяткой, к ошпаренной дуре, к парню с рассечённым бедром. Всё больше лиц бледнело и краснело, всё больше ртов приоткрывалось в благоговейном молчании.
А отец Димитрий смотрел на Андрея и понимал, что, если его не остановить, всё кончится навсегда. С мальчика тёк пот, и в душном помещении стоял дух растопленной бани. Отец Димитрий схватил Андрея за рукав, но тот вырвался и громогласно заявил:
— Ну и что? Что мне будет-то?
— Ты ведь погибнешь! — крикнул отец Димитрий, ни на что уже не надеясь.
Андрей захохотал:
— Ну и пусть! Кому моя жизнь нужна, а? С роду никому!
Отец Димитрий, наверное, мог бы ещё что-то сделать или сказать, уберечь мальчика, силой увести из этой обители калечных, смотревших на них в изумлённом молчании. Но вдруг открылась дверь и ввалился слишком крупный, инородно здоровый для приёмного покоя мужик в камуфляжной куртке. Отец Димитрий мгновенно понял, что мужик пьян, пьян невменяемо и при этом вооружён, и страшно представить, что творится в его контуженной голове.
Страшно стало и всем укушенным и обожжённым, даже тем, кто минутой ранее исцелился. Этим, наверное, вдвойне. В тишине кто-то всхлипывал, затем неожиданно пацан, споривший с тёткой о гвозде, шагнул вперёд, хмурый, словно не вполне понимающий, что происходит.
— Уходите, тут и без вас проблем хватает, — ляпнул он.
Мужик перевёл на него взгляд стеклянных глаз. Андрей не шелохнулся, хотя отец Димитрий был уверен: вот сейчас мальчик закроет маленькой грудью целый мир и исполнит своё предназначение. И умрёт вместе со своим даром, потому что прав: никакого смысла в нём нет.
— Ты! — вдруг рявкнул мужик, ткнув дулом в сторону священника. — Ты мне нужен.
И отец Димитрий как-то мгновенно понял, как мужик его нашёл, — ведь знал о распуганной собачьей стае и об укусе. «А если бы Андрей успел? — подумалось ему. — Если бы я ему не помешал?..»
— Вопрос у меня к твоему начальству, — спотыкаясь о слоги, протянул мужик. — На кой хрен это всё, а?
Люди, заметил отец Димитрий, начали его сторониться, расходились вдоль стен, становясь почти плоскими, двумерными, ползли в тень, зачарованно глядя на оружие. И пацан с пяткой молчал, хоть и остался рядом со священником, но вряд ли осознанно, скорее, замешкавшись.
— Жили, — продолжил мужик, шагнув к отцу Димитрию. — Работали. С колен, твою мать, подымались. А пацаны теперь в дерьме, в золе да в земле. И нахрена?
Отец Димитрий мог бы ответить, но страх путал ему мысли и в каждую встраивал Надю, одинокую забытую Надю, о которой никто не вспомнит, если мужик застрелит его. А тот рано или поздно застрелит, в этом он не сомневался.
— У меня больна жена, — сказал он громко и отчётливо, чтобы каждая прильнувшая к стене тень услышала. — Тяжело больна. Больше о ней некому позаботиться, кроме меня.
Уже сказав, понял, как трусливо прозвучали его слова и что все наверняка решили, что он хочет себя выгородить, как будто был среди теней кто-то, кого не ждали дома, в ком нуждались меньше, чем в бесполезном попе. Он слышал их мысли: у женщины с пальцем две дочки, у дедка — старуха, с которой он сорок лет прожил, даже у окаменевшего пацана, студента-иногородца, кот и волнистый попугайчик, а присмотреть некому.
— Пожалеть тебя? — рявкнул мужик в камуфляже. — Жена у него, смотрите! У меня тоже была. И где она? Домой не пускает… В мой собственный дом!
Он качнул дулом. Рука не выдержала тяжести, опустилась, и пуля выбила пыль из старой плитки, распугав тени. Кто-то взвизгнул, кто-то заплакал горше прежнего. Мужик тряхнул головой, свободной от оружия ладонью стукнул себя в висок, попытался что-то схватить в воздухе перед глазами.
— Кто мне за это ответит? — пробормотал мужик.
И тогда Андрей шагнул к нему из-за спины священника.
Отец Димитрий обязан был его удержать, он знал это так же ясно, как то, что Господь существует и подо всё стелет свою длань. Но иногда чуть-чуть сомневался. Это предательское, искусительное сомнение и остановило его. Андрей взял мужика за широченные плечи бледными пальцами и сказал в перекошенное лицо:
— Я. Я отвечу.
«Вот сейчас», — понял отец Димитрий.
Вот прямо сейчас.
Он закрыл глаза и, с перекрученными кишками и крошечным сердцем, с разбегу налетел на Андрея и мужика в камуфляжной куртке.
Громыхнуло.
Завизжали.
Отец Димитрий ослеп и чувствовал только, как в животе горячо пульсирует. Он не понимал, что лежит, что над ним склонились люди, и ярче других плыло в чудном мареве лицо женщины с пальцем.
«Значит, в меня», — дошло до него.
Кто-то сказал «разворотило». Слово это почему-то отца Димитрия насмешило.
Тётку отодвинули. Отодвинул мальчик с серым лицом.
— Зачем! — требовательно воскликнул он. — Зачем опять?!
Отцу Димитрию нечего было сказать ему.
И он не сказал.
В дверь позвонили. Этот звук — неробкий, назойливый — удивил Надю настолько, что она села в постели. Ноги почти не ощущались. Она прислушалась: нет ли в доме кого-то ещё, кто бы мог открыть? Шуршал серый тюль по треснувшей на подоконнике краске, раскашлялся и умолк холодильник на кухне. Звонили на улице колокола.
«Митя», — вдруг всплыло у Нади в голове.
Митя, где ты?
Она встала, нетвёрдо шагнула, держась ладонью за холодный комод. Повторился звонок: кто-то настойчиво требовал с ней встречи. Надя попыталась вспомнить хоть одно лицо — просто лицо, любое, пусть не Мити, но хоть какие-то лица она видела? А Митя? Не может же жить имя без человека. Но и его лица она не помнила.
Надя не сомневалась, что не сможет открыть дверь, — много раз пыталась, но не хватало ключа. Теперь же ключ лежал на столике. Она вставила его тяжёлой пухлой рукой и повернула четыре раза.
На пороге стоял мальчик в затёртой куртке, на месте оторванного кармана торчали червячками белые нитки, кроссовки давно просили каши.
— Вы — Надя? — спросил мальчик.
Она неуверенно кивнула.
Мальчик нагло протиснулся в прихожую. Увидел на столике библию. Вздохнул.
«Я его знаю?» — заметались вспуганные мысли в Надиной голове.
— Я — Андрей, — представился он.
«Какой странный», — удивилась Надя, но отчего-то успокоилась, словно он был ей сын или племянник и ничего плохого сделать не мог.
К тому же так хорошо пахло свежим глаженым бельём.
Марина Крамская
Окончила Санкт-Петербургский университет информационных технологий, механики и оптики (СПбГУ ИТМО) по специальности «бизнес-информатика». Автор книг «Козырь» (2019), «Новая фантастика» (2020), «Между явью и навью» (2022), «Удивительные истории о ведьмах» (2022). Живёт в Валенсии, Испания.
