Унгерн
Там, где жёлтые облака
Гонит ночь на погибель птахам,
Всадник выткался из песка,
Вздыбил прах и распался прахом.
И дыханьем зимнего дня
В пыль развеяло до рассвета
Сердце всадника и коня
От Байкала и до Тибета.
Даже ворону на обед
Не подаришь жёлтую вьюгу.
Здравствуй, время утрат и бед!
Око — северу, око — югу.
Эту степь не совьёшь узлом,
Не возьмёшь её на излом,
Не удержишь бунчук Чингиза —
Не по кисти. Не повезло.
Что ж, скачи, воплощая зло,
По изданиям Учпедгиза.
Чтобы мне не сойти с ума,
Я простился с тобой. Зима.
Матереют новые волки,
Не щенята, как были мы.
А на крышу твоей тюрьмы
Опадают сосен иголки.
Селенга
На песке у медленной воды
Влагой наливаются следы —
Это в полукружье каблука
Селенга, зелёная река.
У неё шестнадцать рукавов,
Вдоль неё пятнадцать островов.
Как щетина жёсткая, трава
Густо покрывает острова.
Дно реки — страницу из песка
Покрывают строки дневника.
Образуют в тёмной глубине
Надписи, неведомые мне,
Бычий череп или шар ядра,
Гривенник и дужка от ведра.
Селенга, зелёная река,
Вспомнит молодого казака,
Вынесет на берег для меня
Пряжку от казацкого ремня
С барабаном, саблей и орлом,
Чищенную мелом и сукном.
А теперь у медного орла
Зеленью подёрнуты крыла,
Как трава по этим островам,
Как вода по этим рукавам.
Рассекая мрак
Отец Бори был директором сельской школы
на севере области, в Коми-Пермяцком округе.
В 1945 году, когда мы с Борей еще не родились,
он, лейтенант Пысин, через Монголию
шел в Маньчжурию воевать с японцами
и в разоренном новой властью монастыре
нашел бронзовую фигурку бодхисатвы Маньчжушри,
покровителя просвещения. В поднятой руке
он держал меч, чтобы рассекать им мрак невежества
и заблуждений. Кто-то спрятал его в камнях у ограды,
спасая от мученической смерти в плавильной печи
где-нибудь в Кузбассе или на Урале.
Боря подарил мне его уже безоружным —
от меча осталась лишь рукоять с дыркой.
Кто-то, видимо, выломил из нее клинок,
опасаясь вооруженного чужого божества,
хотя меч Маньчжушри — не оружие войны,
а что-то вроде ножа для разрезания страниц
в учебнике жизни.
Боря сам писал такой учебник
языком притч и собственного тела.
Он не брился, не ездил на такси,
не покупал и не разрешал жене покупать
из одежды ничего сверх необходимого,
а за едой, как его коми-пермяцкие предки,
пользовался исключительно ложкой.
В гостях или на кафедральных застольях
его милая жена с тоской ждала того момента,
когда он, отодвинув вилку с ножом,
попросит принести ему столовую ложку.
Эта ложка должна была рассечь
мрак наших заблуждений
относительно возможности совмещать
удобства со стремлением к справедливости,
сибаритские привычки — с поиском истины.
Сыну и дочке, своим маленьким мышатам,
он рассказывал смешные истории
о республике антропоморфных мышей.
Они втроем жили там в уютной норке,
запасали корешки и зернышки на зиму,
прятались от лисы, искали истину,
а раз в году вместе со всем мышиным народом
собирались под священным кустом сирени,
на котором каждый цветок имел пять лепестков,
и тайным голосованием избирали
высших должностных лиц и членов ареопага.
Мышиная республика граничит с царством теней.
Пограничный переход работает в одном направлении.
Молодые мыши, заполняя анкету на пропускном пункте,
пишут в соответствующей графе: «Любимец богов» —
и проходят без очереди.
Сын Бори рано получил там вид на жительство,
но Боря побоялся отпускать его туда одного
и отправился вслед за ним.
Его жена снова вышла замуж.
Дочь — художница на фабрике игрушек.
Маньчжушри стоит у меня дома,
по утрам я вытираю с него пыль.
Маневры
Снег отражает, как слюда,
Небес туманное свеченье.
В урочище Эрген-Цада
Нас выводили на ученья.
Урочище Эрген-Цада
Омыто ветром небывалым.
Трепещет поздняя звезда,
Как стоп-сигнал, над перевалом.
Воздевши крылья на весу,
Садятся медленные птицы
В распаханную полосу
Вдоль государственной границы.
Мне этот мир давно знаком —
Древка антенны тяжкий трепет
И топовышка с бунчуком,
И рации немолчный лепет.
Там полковая частота
Ещё набита позывными,
Но вдруг вся эта голота
С их голосами номерными
Куда-то сдуется, и вот
Сквозь тлен армейского эфира
Забытый голос пропоёт
О красоте иного мира.
На первобытном языке
С гортанными и носовыми
Он возвестит о той реке
За башнями сторожевыми,
Куда, покинув свой капкан,
Мы все придём в блаженной неге,
Когда сарматский истукан
Приедет на хромой телеге.
Правнучка Гёте
Екатерина Алексеевна Трейтер
преподавала фортепиано в музыкальной школе.
Я проучился у нее три года.
Тогда я не знал, что в нежно-голубых жилках
на висках моей учительницы музыки
течет кровь Иоганна Вольфганга Гёте.
В Веймаре он увлекся женой соседа,
камер-ревизора Трейтера.
Мальчик, дитя их любви, стал Трейтером,
но имя получил в честь настоящего отца.
Сохранились письма Гёте к его матери
с упоминаниями о маленьком Иоганне
и кисет с вышитыми бисером
портретами отца и сына.
Их сходство бросалось в глаза.
Иоганн выучился на врача,
поступил на русскую службу
и навсегда остался в России.
Его потомки по мужской линии
сохранили фамильное сходство
с великим предком. Особенно в профиль.
Румяная, белокожая, светловолосая,
Екатерина Алексеевна жила с матерью.
В сорок лет она стала ходить с палкой,
голову повязывала платком, как старуха,
чтобы садиться в трамвай с передней площадки
вместе с инвалидами и пенсионерами
и чтобы в вагоне ей уступали место.
Палка и платок означали,
что она не собирается жертвовать комфортом
ради призрачной надежды
пленить какое-нибудь мужское сердце
своим блекнущим румянцем,
голубыми жилками под тонкой кожей,
консерваторским образованием,
хорошим знанием «Фауста» в переводе Холодковского.
Судьба не носит колокольчика на шее.
Однажды ее попросили аккомпанировать певице,
исполнявшей романсы на стихи Пушкина
на пушкинской конференции в пединституте.
Среди докладчиков был полковник медицинской
службы в отставке, вдовец, пушкинист-любитель.
Ему представили ее как правнучку Гёте,
для краткости опустив еще три-четыре «пра».
В перерыве пошли в буфет, он рассказал ей,
как Жуковский в Веймаре встречался с ее предком,
и тот вручил ему свое перо с просьбой
передать Пушкину. Пушкин хранил подарок
в сафьяновом футляре с надписью «Перо Гёте».
Все это она знала без него,
но делала вид, будто впервые слышит,
удивлялась, ахала.
Когда на сцене, садясь за рояль,
она повернулась к нему боком,
он тоже мысленно ахнул,
увидев профиль веймарского олимпийца.
Пушкин знал его по висевшему у него в кабинете,
в овальной рамке,
известному силуэту,
вырезанному из черной бумаги.
Платок был снят, палка забыта.
Через месяц он женился на ней
и увез ее в свой родной Ленинград.
Один мой знакомый встретил их там
уже в перестройку, при Горбачеве.
Была весна, они шли вдвоем по Невскому
и грызли картофельные чипсы из пакетика.
В юности Ив Монтан напел ей с пластинки,
что в весенний денек разделить с любимым
купленный у разносчика на улице
кулечек жареного картофеля —
это и есть счастье.
Ветеран. 1975 г.
Поёт труба в военном городке.
Динамик возле станции рыдает.
Наряд купает лошадей в реке.
Блестят их крупы. Уши западают.
Казармы на высоком берегу
Врастают в землю прочно, год от года.
Горячий ветер лижет Селенгу.
Кирпич алеет в мареве восхода.
Песок и ветер хлещут по глазам,
Но со слезой яснее вспомнишь: лето,
Кавалерийский полк в стенах казарм
Томится ожиданием рассвета.
С окрестных сопок сняты патрули,
Комэски в штабе склеивают карты,
А над ночным безмолвием земли
Развёрнуты песчаные штандарты.
Они летят над самой Селенгой,
Воды касаясь пыльными кистями,
Где плоский берег выгнулся дугой,
Как верховой со срочными вестями.
В тугих чехлах укрыт знамённый шёлк.
Молчит труба. В потёмках к эшелону
На станцию орденоносный полк
Вытягивает узкую колонну,
Чтобы теперь в столовке полковой
С плакатом про героев Халхин-Гола
Плеснуть в стаканы водки даровой
Под лязганье казённого глагола.
Есть винегрет и верить, что твоя
Жизнь удалась. На полку встанет книга.
И выползет из черепа змея,
Чтобы ужалить старого комбрига.
Леонид Юзефович
Родился в Москве, детство и юность провел на Урале. Окончил Пермский университет. Автор нескольких романов, а также историко-документальных книг «Самодержец пустыни», «Путь посла», «Зимняя дорога». Лауреат премий «Национальный бестселлер» (2001, 2016) и «Большая книга» (2009, 2016). Живет в Москве и Санкт-Петербурге.
