Рассказ
Едва наступил октябрь, тёплый и солнечный, как славный наш магазинчик «Небесная арт-лавка», продающий диковинные предметы интерьера и мистические картины, закрылся. Все разбежались, начальница уехала к детям в Словакию, а я медленно и лениво искала новую работу. Что было спешить? Просторная светлая тёть-Анина квартира в Замоскворечье сдана хорошей семье из трёх человек и одного лупоглазого мопса. На деньги, что каждый месяц приходят от них, можно жить припеваючи.
Я будто затаилась и ждала чего-то. Гуляла по паркам и бульварам, ела мороженое, каталась на велосипеде… И однажды, засмотревшись на облака, врезалась в дорожный знак. Так жёстко упала и ударилась, что на миг потеряла сознание. «Лиза, нельзя быть такой! Случилось что — бегом к врачу!», — сказала бы мама, если б узнала. Но я не стала ей говорить — от одного запаха больницы у меня приступы паники. Когда тётю Аню положили в стационар на лечение (по мне, так она не была сумасшедшей, просто со странностями), я навещала её каждую неделю. До самой смерти. С тех пор не могу выносить, как там пахнет — лекарствами, спиртом, бинтами — внутри всё сжимается в комок.
Голова после падения у меня кружилась лишь в первый день, шишка на лбу прошла быстро, а вот плечо я повредила серьёзно. Когда правая рука не висела безжизненно, а что-то хотела делать, — её пронзала острая боль.
А левая рука сразу отозвалась. Неумелая такая помощница, но участливая. Всё готова подхватить, взять на себя. Ключи из пальцев выскальзывают и летят на пол, ложку держать неудобно, за нож возьмёшься — куски хлеба и сыра кривые-косые выходят. А попробуй картошку почистить!
Но потихоньку всё стало получаться, я даже научилась держать ручку в левой — записи я привыкла делать на бумаге, а не в телефон. Левой моей руке это понравилось, всё равно что ребенку, только начинающему рисовать: кляксы, каракули получаются, а ему весело, пальцы прямо чешутся, как охота что-то ими поделать.
День на пятый строчки стали выходить ровнее, буквы корявые, но опознаваемые. И вот примерно тогда я почувствовала приятный возбуждающий зуд в подушечках пальцев — будто они обретают небывалую, непривычную мне чувствительность. Левая рука встрепенулась, почувствовала себя живой, ощутила свободу, немыслимую до этого. Жизнь пела в моих пальцах. Я как будто завела котёнка — любопытного, шебутного.
В субботу гуляла в Нескучном саду. Пальцы моей левой руки всё время хотели касаться. Всего. Я вытянула её в сторону и трогала, что попадалось по пути: скамейки, фонари, усыпанные маленькими листиками кусты, деревья. Стволы, оказывается, на ощупь такие разные. Шершавость дуба — сухая и глубокая, по его рытвинам и морщинам можно путешествовать, как по лабиринту, поднимаясь и спускаясь, перебираясь из одного канала в другой… Молодые клёны — скользкие и прохладные, трогаешь ствол и чувствуешь его глянцевость, он покрыт тонкой прозрачной плёночкой. Попадались берёзы — гладкие, с грубыми поперечными шрамами. А если провести рукой по кроне куста — ветви шелестят по ладони, разговаривая, пружинят и убегают назад, на привычное место.
Металлические перила набережной торжественно, молчаливо холодны, пальцы скользят по ним боязливо, пока не упираются в сменяющий железо гранит. Он шероховатый и кажется теплее, мягче, дружелюбнее. Я закрываю глаза и медленно веду по нему рукой. И вдруг всплеск — у меня перехватывает дыхание — рука попала в маленькую лужицу в углублении каменной ограды. Я смотрю на свою мокрую левую ладонь. Смеюсь. Получила холодный душ?
Иду по парку дальше, мои пальцы, как непослушный трёхлетний ребёнок, трогают всё, и через прикосновения я могу разглядеть больше, чем глазами. Пальцы видят что-то ещё, и этот мир – ярче, шире. Он тревожит меня неимоверно, проникает в глубины сердца, о которых я раньше не подозревала, и вызывает такой отклик, будто шепнула чуть слышно: «Мир, привет!», а в ответ откуда-то с небес грянул симфонический оркестр.
Потом я села в автобус. Он катил меня по Ленинскому проспекту мимо полукруглого «дома самоубийц» с гипсовыми фигурами по краям крыши, мимо Академии Наук с «золотыми мозгами» наверху, мимо памятника Гагарину, взмывающего в небо гигантским фаллическим символом. С ума сойти, какой странный у меня район! Раньше как-то не приходило в голову.
Вот двери автобуса открываются, в него с трудом взбирается бабушка с сумкой на колёсиках. Я помогаю ей. Двери закрываются. Переведя дух, бабуля забирает у меня тележку, случайно обхватив рукоятку поверх моей левой руки. Как будто через саму кожу слышу тихое бормотание, похожее на шуршание бумажного пакета: «В Дикси морковь дешевле… А лимоны совсем дрянь…» С удивлением смотрю на старую женщину: её губы поджаты — она и не думала говорить что-то вслух. Прикасаюсь к её руке, будто бы придержать тележку, и она продолжает: «На Шверника за сахарным песком теперь ехать…»
Нет, не показалось. Я это слышу!
Прислоняюсь к стеклу, остужая лоб, смотрю на дорогу. Асфальт под колесами автобуса мельтешит, убегая назад, на дороге грязь, пыль, полустёршиеся белые полосы. Такие же мысли я и услышала в голове этой бабули — как грязь под ногами — серые, суетные, спешно семенящие и мало что значащие? Я подняла глаза выше. Небо было бледно-голубым, высоким. А если заглянуть в душу той старой женщины глубже — можно увидеть не мельтешение грязи на шоссе, а небо с облаками? Смогу ли я?
Делаю пару шагов и сажусь возле старика с красивой седой бородой. Я смотрю на кисти его рук с выступающими бугорками синих вен, ярких и тонких, как реки на атласе мира. Одна венка пульсирует. Мне хочется прикоснуться к ней и послушать.
Моя левая рука — своенравная, порывистая, страстная — не дожидаясь моего разрешения, легонько касается запястья старика. Тут же в голове вспыхивает имя — Кирилл! Так внезапно, что я произношу его вслух. Старик удивлённо смотрит на меня.
— Что — Кирилл? — требовательно спрашивает он.
— Я случайно сказала, простите! — отвечаю смущённо. Но старик не отрывает от меня взгляда. Ждёт.
— Кирилл… Что с ним?
Это невыносимо. Я извинилась и заторопилась к выходу. Выпрыгнула на остановке. Но старик следовал за мной.
— Что с Кириллом? Как раз думал о нём. Больше месяца не знаю, где мой сын, — в голосе была мольба.
Боже мой, Боже, что делать. Как объяснить, что я понятия не имею, это всё моя левая рука…
— Я случайно сказала, не знаю никакого вашего Кирилла! — и кинулась бежать. Он пытался преследовать, бедный старик, я бежала быстрее — зелёный на переходе, стремительно пересекаю проезжую часть. Старик не успел, остался по ту сторону проспекта, светофор загорелся красным.
— Дура ненормальная! — крикнул он мне вслед.
У тебя получилось услышать глубже. Довольна, Лиза?
Ночью мне приснилась тётя Аня. Я шла по длинной дороге, по сторонам росли чудесные растения, а на них сидели яркие птицы. Я трогала листья и бутоны, и они в ответ тоненько, хрустально звенели, будто натянутые струны. Тётя взяла меня за правую руку и потянула назад. Говорила: «Лиза, не ходи дальше, обратно не сможешь вернуться!» Но я не хотела обратно, я хотела туда…
Следующий день ещё богаче на впечатления. Прикосновения становятся объёмнее.
Я сажусь в трамвай № 26. Рядом со мной женщина, нестарая ещё — сорок пять, может чуть больше, но уголки её губ так скорбно и, наверное, так давно опущены, что морщины пролегли почти до подбородка. Трамвай проезжает мимо церквушки, женщина провожает глазами купол и крестится. Обычно так старушки делают. Женщина прислоняет голову к стеклу и прикрывает глаза. Перчатка соскальзывает с её коленей на пол. Я подбираю и кладу обратно, попутно прикасаясь к запястью. Слышу: «Больше не могу, Господи. Отпусти уже меня». В этом голосе такие горечь и обречённость, что на пару секунд у меня темнеет в глазах.
У последней двери стоит мальчик-курьер, на спине здоровенный квадратный короб «Деливери», из которого на весь вагон пахнет пиццей. У юноши чёрные узкие глаза, пухлые губы, лицо в розовых прыщиках. Я обхватываю поручень рядом с его рукой, соприкасаясь кожей. «Коробейник» отдергивает руку, бормочет: «Извините!» Но я слышу другое, доносящееся изнутри: «Апа, апа, Жумгалда кантип жалгыз жашайсыз?» Не знаю, на каком это языке, но понимаю, что он говорит: «Мама, как ты там одна в Джумгале?»
В довершение всего вечером встретила Андрюшу. Зашла в «Перекресток», что был по пути, а магазин этот рядом с его домом. Мы расстались два года назад. Пиво и рубиться в Counter-Strike с друзьями — всё, чем он интересовался; но главное, конечно, — я его не любила… Он сам дотронулся до моей руки. Сказал: «Привет», но я услышала: «Лиза моя, Лиза! Как же я отпустил тебя? Милая!» Вслух он говорил что-то обыденное, улыбаясь безмятежно, будто ему всё равно: «Может, кофе выпьем, а то встречаемся с корзиной колбасы, бананов и зелёного горошка». «И пива», — добавила я, кивнув на его продуктовый набор. Вернуться к Андрюше? Нет, нет, нет. Наскоро попрощалась и вышла из «Перекрёстка». А за горошек, кажется, заплатить забыла.
Прикасаться к людям стало навязчивой идеей. Я делаю это невзначай, украдкой, и тут же человек вспыхивает всеми цветами, будто кристалл, которого коснулся луч света. Я вижу все его грани, с каждым разом чётче и чище, он состоит из того же, что и вся вселенная — в нём деревья, камни, колёса трамваев и эти провода над ними с искрами внутри, звёзды и Луна; только в каждом человеке частички мира соединены неповторимо.
В сердцевине каждого есть мелодия, только я всё никак не могу её расслышать хорошенько, надо чтобы пальцы стали ещё чувствительнее. А для этого я касаюсь, касаюсь ими всего, до чего дотянусь. Я глажу спаниеля, и эта шелковистость сводит меня с ума, я различаю три вида шерсти разной толщины и мягкости, тепло его души светит мне, как солнце, она такая простая и такая горячая! Я беру в руку красный помидор и грущу вместе с ним, потому что его напитали какой-то гадостью, нитратные белые волокна внутри лишают его гармонии. Но интереснее всего люди — я прикасаюсь и слышу мелодию, с каждым разом всё яснее, она вот-вот сложится в песню, я знаю, там должны быть слова или что-то ещё, наполненное смыслом, сокровенной сутью этого человека. И я не могу остановиться!
Каждый из них носит что-то в себе глубоко, очень глубоко. Глубже чем та верхняя шелуха, скорлупки от семечек, шкурки от колбасы, фантики от конфет и жвачек… Я уже научилась видеть через эту шелуху глубже, глубже и ещё глубже. Я проникла сквозь внешние слои, но там, в глубине есть что-то ещё более важное, о чем, может, он и сам не ведает. А я знаю! Я закрываю глаза, шевелю пальцами левой руки, трогая воздух, и предчувствую, предсказываю всем, кто не верит в это сокровенное внутри человека! Больше всего на свете я хочу добраться в самую глубь, в самую бесконечность.
Как мне сделать мои пальцы ещё более зрячими? Как достигнуть самой сути?
Я иду по парку. Поднимаю с земли жёлтый лист с красными подпалинами. Клён. Веду указательным пальцем по его венам с тыльной стороны, снова закрываю глаза. Вы когда-нибудь чувствовали, что с изнанки лист бархатный, совсем чуть-чуть? Я верчу между двух пальцев его черенок, он кружит фуэте в моей руке, создавая игрушечный ветер. Перед моими закрытыми глазами большое дерево с такими же жёлтыми, жёлто-зелёными и жёлто-красными листьями. Все они дети клёна. Дети, пока прикреплены к нему и пьют его сок, шелестят на ветках. Они все знают его имя. Когда лист оторвался и улетел вниз, вниз, вниз, он падает и забывает его. Забывает имя своего дерева. А я верчу лист в руке, и имя встает перед моими глазами. Прекрасное полное имя — в нём суть всей кленовости дерева от глубоких корней до самой верхушки, от коры и до светлой сердцевины, в нём и почки, какими они появляются по весне, и соки, бродящие внутри, и семена-самолётики, которые в конце лета созревают, срываются и летят, кружась, как ненормальные. Ощущение клёна во всей его полноте накрыло меня огромным душистым облаком.
Я очнулась, будто до этого спала. В моих пальцах был маленький листик клёна с красными подпалинами. Я глубоко вздохнула, повертела головой и зашагала дальше. Теперь мне уже не повернуть назад, прости, тётя Аня!
Я чувствую, что готова, мозаика сложится — я услышу сокровенную суть человека. Бегом, почти лечу до остановки, впрыгиваю в автобус. Ближе всех ко мне стоит женщина в бежево-серой куртке с засаленными манжетами. Она дурно накрашена и дурно же пахнет прогорклым маслом и лежалой одеждой. Но её руки — розовые и мягкие — зовут прикоснуться. Я глубоко вдыхаю, прикрываю глаза и, перехватив поручень, легко скольжу по её руке тыльной стороной левой ладони. Хорошо, что я крепко держусь — обрушившийся на меня циклон подкосил колени, и я чуть не упала. Я услышала внутри себя истинное имя этой женщины, и оно было столь сложным и красивым, что волшебным нектаром наполнило мой рот, кружась там самой светлой и звучной песней, сплетённой из нескольких слогов. Я приоткрыла губы, чтобы произнести это имя вслух. И тут огромное, белое, пушистое, как вихрь схватило меня, сжало в тёплых объятьях и понесло вверх, в сторону, за пределы автобуса. И поставило наземь, не отпуская. Я разомкнула веки и увидела длинные белёсые ресницы и широко распахнутые золотые глаза на прозрачно-нежном лице. Ангел смотрел на меня с мольбой и испугом. Он похож на ангела с той картины, что висела возле моего стола в «Небесной арт-лавке», только ещё красивее.
Ангел обнимал меня руками и большими белыми мягкими крыльями и не отрывал взгляда от моих глаз. Он произнес, волнуясь так, что голос дрожал:
«Елизавета, нельзя произносить это имя вслух! Та женщина не должна услышать его. Никто не должен на Земле. Оно будет произнесено лишь однажды, когда она предстанет там. Там, перед Богом, прозвучит её истинное имя!»
Я смотрю на моего тёплого нежного ангела и хочу ответить ему, но во рту у меня то самое, запретное имя. Оно бурлит, щекочет мои щёки изнутри, оно хочет выпорхнуть наружу, быть произнесенным. Или это я так хочу его произнести, что колени подкашиваются и перед глазами плывет. Или перед глазами у меня плывет, потому что ангел держит меня так бережно и любовно, что я сейчас растаю, растаю, растаю…
Я говорю моему ангелу одними глазами:
— Значит, я виновата? Я что-то сделала не так?
Ангел улыбнулся мне нежно, нежно, нежно и, не отводя глаз — ведь стоит ему отвести глаза, как то самое, сокровенное имя сорвётся с моих губ — сказал:
— Это ничего. Человек постоянно делает что-то не так. Мы там уже привыкли!
А я говорю моему ангелу одними глазами, что не могу остановиться и не произносить это имя. Хотела бы, но не могу, оно рвётся из меня. «Ты лучше убей меня, ангел, я не хочу делать то, что нельзя».
Ангел прошептал: «Я не могу убить тебя, потому что люблю тебя. Но давай я поцелую тебя, и тогда ты не сможешь произнести это имя, и никогда ничего больше не сможешь произнести…»
Я ответила ему одними глазами: «Поцелуй меня, мой ангел! Я хочу этого больше всего на свете!»
Он взял моё лицо своими ладонями и приблизил к нему своё. Он приоткрыл свои тонкие губы и поцеловал меня, так что жар охватил меня сверху донизу. Я не знаю, на земле я была или на небе, пока мой ангел целовал меня. Моя левая рука забыла о жажде прикосновений и впервые за много дней повисла в забытьи. Мой ангел выпил из меня это имя, моя гортань замерла спокойная и расслабленная, пустая. Мы стояли, прижавшись друг к другу, наши лбы соприкасались, а глаза были закрыты. Его длинные ресницы щекотали мне щёки. Мы стояли так, может, всего минуту, а может быть, вечность.
А потом он улетел. А я осталась. Он сказал правду: с того момента я больше ничего не могла произнести. Ни слова, ни звука. Слова и звуки живут в моей голове, но не выходят из моего рта. Из моего рта выходит только беззвучное дыхание. Только бесшумный ветер. Я стала как сумасшедшая… Самой смешно. Мне так и говорят — Лиза, ты не в себе! Я хожу и прикасаюсь ко всему вокруг и к каждому, и слушаю их песни, которые сокрыты ото всех, кроме меня. Теперь я знаю: одно прикосновение может вместить в себя жизнь и смерть. Я трогаю человека за руку и слышу имя, единственное, истинное имя, которое там было дано его душе при рождении. Я плачу каждый раз от этой красоты неизречённой, от этой божественной музыки. Каждый из них в моих глазах неотразим, когда сверкает совершенством своего настоящего имени. Это имя я не могу записать на бумаге. Глупо и пытаться. Эти имена живут лишь у меня внутри.
Иногда люди от меня шарахаются, иногда бьют по рукам, но чаще — смотрят подозрительно и отворачиваются. Думают, я странная, ненормальная. Думают, я просто так хожу и всех трогаю. Если бы они знали! Если бы они знали, какие прекрасные и светлые у них имена…
Ольга Сичкарь
Прозаик, журналист, редактор. Работала корреспондентом в газетах РБК, Коммерсант, международном информационном агентстве Reuters, заместителем главного редактора в газете «Культура». Сейчас — заведующая отделом культуры газеты «Коммерсант». Окончила Литературный институт им. Горького. Рассказы опубликованы в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Урал», «Звезда» и др. Лауреат литературных премий «Данко» (2023, в рамках Литературного фестиваля им. Горького), «Антоновка» (2025), Литературного Волошинского конкурса (2024) и др. Живет в Москве.
