Рассказ
Соната была романтической девушкой; родители назвали ее эдак претенциозно — Соната, — потому что были музыкантами, а для встречных-поперечных она звалась Соней; лет двадцати Соня увлеклась бардами, ну, как бардами? песнями бардов, надо полагать, хотя одним бардом — тоже, — у него довольно известная фамилия, поэтому не станем ее называть; а годы были восьмидесятые, самое начало, чтоб вам понятно было, о чем разговор, — сначала расскажу, что такое была эта Соня, а потом уж про барда; Соня была, конечно, девушка, но странная, — больше походила на юношу, фигурка у нее была мальчиковая, бедра — узкие, а грудь — совсем маленькая, скорее даже ее и не было, к тому же она стриглась под мальчика, одежду носила унисекс и имела низкий голос, но глаза! у нее были синие, полные полуденного неба глаза, а бард был большой ходок, и Соню не пропустил, хотя такая Соня — на любителя; бард любил всех дам, попадавших в его окружение, и ни одна не могла устоять перед ним, потому что он был красивый, высокий, худой и носил роскошную бороду… а как пел этот бард! рокочущие звуки его волшебного голоса перекликались со звуками, которые извлекал он из своей гитары, а гитару держал бард нежно и с большим тактом, я бы даже сказал — не просто бережно, а — вежливо; девушкам, которые слушали его в концертах и на лесных привалах, казалось, что он держит в руках не гитару, а прекрасную даму, и руки у него большие, мужественные, испещренные набухшими венами… девушки чуть не в обморок падали, наблюдая эти необычные ласки, и представляли себя в натруженных руках барда; Соня впервые услышала его у какого-то костра, там же они и познакомились, и, не отходя, как говорится, от кассы, бард стал ковать железо, пока оно было горячо, — он удалился с Соней, увел Соню в лес, повел Соню в шелковую, но влажную траву, в ароматные, но колючие кусты, и они даже видели дальние отблески костра, и там прекрасный бард любил Соню, которая не поняла даже в процессе, что именно случилось, потому что ей было холодно в росистой траве, обломки сучьев впивались ей в спину, а сам процесс запомнился ощущением стыда и некоторой боли, но, впрочем, начало было впечатляющим и торжественным: бард обнимал ее, целовал в закрытые глаза, в прохладный лоб, и ей на всю жизнь запомнился его противоречивый запах — он пах мятой, хвоей и молодым потом… о, этот запах! он преследовал ее потом до старости, и не было слаще для нее воспоминания; бард стал первым и единственным мужчиной для Сони, которая, влюбившись, ездила за ним по концертам, участвовала в застольях и разных странных встречах, ездила на Грушинский фестиваль, где хлестала с бардами водку и подпевала им, когда они стояли на плавучей сцене-гитаре, — словом, вошла в тусовку и уже не мыслила себя без нее; тогда же стала она собирать все, что касалось бардовского движения, — фото, рукописи, магнитофонные бобины с записями песен, пластинки, кассеты и позже — диски, скопив таким образом за много лет изрядный архивный капитал… дома у нее, впрочем, не было, крыши своей над головой не было, ибо она звалась лимитчицей и работала на стройке, а все лимитчики живут в общежитиях, вот она поначалу и хранила архив в своей жалкой общаге, но потом поступила в МГУ на химфак и блестяще окончила его; ее взяли в один НИИ лаборантом, вписали в квартирную очередь и определили в собственное общежитие для молодых специалистов, через три года сделали ее старшим лаборантом, еще через пять — младшим научным сотрудником, она же кандидатскую защитила, — вообще, молодец, без отрыва, что называется, от производства, а почему? потому что личной жизни у нее не было, она взрослела и все больше походила на мужчину, — голос грубел, походка становилась тяжелой, мужская стрижка опять и джинсы навсегда, — к тому же она стала курить, вследствие чего зубы ее, некогда идеальные, потемнели, а пальцы стали желтыми, — противуположный пол, получается, вообще перестал обращать на Соню свое драгоценное внимание, а она уже вошла в пору, когда и детей-то не рожают, но только все фестивалила, стараясь подгадать ежегодный отпуск под начало июля, когда начиналась Грушинка, или просто выпрашивая у начальства несколько июльских дней в свой счет; прошли годы, она стала замом начальника, то есть заведующего, и этот заведующий, добродушный лоснящийся толстячок, очень хорошо относившийся к Соне, частенько говорил ей: квартирка ваша вот-вот, готовьтесь, и она готовилась, предвкушая уютную однушку в Чертаново, с маленькой кухней, где можно будет всласть попить крепкий кофе под импортную сигаретку, но тут… тут давний бард написал ей письмо: так и так, мол, я нынче в Иркутске, учительствую и открыл в городе Всероссийский клуб авторской песни, тебя только не хватает… она прочитала письмо и даже не задумалась: пошла на работу и написала заявление об уходе, по собственному, разумеется, желанию, сославшись на какие-то туманные обстоятельства; заведующий пытался ее отговорить: как так, дескать, Соната Ивановна? у вас квартира не сегодня-завтра, перспективы, я уйду — вы зав, кому же еще? — только сбить Соню с назначенного пути сложнее было, чем свернуть планету Земля с правильной оси, — стоя на своем, добилась она увольнения, заведующий скрепя сердце с искренним сожалением подписал заявление, и она поехала в Иркутск, но бард был в своем репертуаре: Иркутск оказался не Иркутском, а каким-то сельцом под Иркутском, Всероссийский клуб авторской песни — школьным кружком, где школяры учились играть на гитаре и слушали песни классиков жанра, а сам бард, встретивший Соню в аэропорту, выглядел как бомж, — в поношенной куртке с протертыми обшлагами рукавов, с седой бородой, красными глазами и сизым носом, испещренным мелкими красными прожилками, — она его едва узнала и подумала: Боже! — хотя и сама Соня сдала за годы, — то был уже не угловатый мальчик-подросток, а грубый почти мужик, — прямой, сухой, тоже поседевший, и только чистые синие глаза светились чем-то глубоко потаенным — женским, едва задевающим этот мир, и даже девическим — нерастраченным, родившимся, но не расцветшим и даже вовсе не получившим возможности цвести… они обнялись при встрече и поехали на поезде в сельцо барда или, лучше сказать, в бывшее сельцо, которое совсем недавно с появлением в нем трехэтажных домов стало поселком городского типа; приехав, пошли в школу, где у барда была нора в потерявшей былое значение и назначение ленинской комнате, — он спал на полу, на голом матрасе под огромным гипсовым бюстом вождя народов и кощунственно использовал вместо одеяла большое полотнище алого советского стяга; Соня переночевала с ним — в противном углу на составленных стульях; встав рано, когда солнце еще не взошло, но утренний свет уже вполне освещал комнату, она подошла к сопящему барду и робко взглянула на него: он лежал, едва прикрытый советским флагом, на нечистом матрасе, худой, костистый, с седыми волосами на тощей груди, измятый, искореженный, жалкий, — в изголовье стояла у него настольная лампа без абажура, а рядом лежал томик Шопенгауэра… глаза Сони увлажнились, она вспомнила лес, костер и его горячие губы на своих веках… директор школы предложил ей место учителя химии у старшеклассников, и она согласилась; жилье нашли ей в халупке на окраине поселка, откуда за полчаса можно было добраться до школы неспешным шагом, и она стала учительствовать, время от времени принимая участие в работе бардовского кружка; кое-как наладив быт, она неплохо устроилась в халупке, умостив на самодельных полках нехитрый скарб, — вещей было у нее немного, а в двух чемоданах, привезенных с собой, хранился бесценный архив бардовских фестивалей и знаменитых авторов, которые когда-то были ее друзьями, приятелями, знакомыми, — архивом пользовалась она на занятиях кружка, — подростки проявляли к нему самый живой интерес, рассматривали фотографии и слушали песни, многие из которых еще не были известны; к Соне дети тоже прониклись, но в их отношении сквозила какая-то странная ущемленность, — так относятся к трехлапой собаке, к слепой кошке, к птичке с перебитым крылом… ее любили, но не безоглядно, а она ощущала в себе полное равнодушие к школьникам, к этим шумным, беспокойным и шаловливым детям, подросткам, мальчикам и девочкам; мужское проглядывало в ней все резче, и издали она казалась совсем мужчиной, лишь вблизи ее неожиданный собеседник мог видеть сияние синих глаз, полных невыразимой тоски; она проработала в школе несколько лет, время от времени меняя жилье, потому что хозяевам вечно что-то не нравилось в ней и ее образе бытия; в конце концов она обосновалась в трехкомнатной квартирке этажного здания, где в каждой из комнат жил свой гном, домовой, владетель-арендатор, — в первом случае это была женщина лет сорока пяти, которая бесконечно водила к себе мужчин разных возрастов, но то была не проституция, а безумная любовь к процессу: и днем, и ночью эту любвеобильную даму можно было слышать через тонкие стены и проклинать за дикие вопли и сладострастные стоны; в другой комнате обитал свой эльф — беспробудный алкаш, в обычной жизни вполне сносный человек, но в подпитии бывавший настолько страшным, что Соня просто боялась являться ему в глаза: увидев ее, он впадал в ярость, орал как резаный, хватал нож, вилку и хорошо, что в квартире не было топора, словом, Соня жила в аду, да и в собственной комнате она не создала Версаль, а лучше сказать — создала бардак с вечно раскрытой постелью, столом, заваленным объедками и грязной посудой, однако, с архивом, бережно сберегаемым и аккуратно разложенным; с бардом она общалась мало, и он в последние годы уже тяготил ее, — хронический алкоголик, беспринципный, мелочный, сутяжный и нудный, — он так мучил ее, что даже былые воспоминания не могли уже перебить тот образ, который он сам с течением времени создал, — образ спившегося, убитого жизнью человека, которому уж не дорога его никчемная жизнь… прошло лет семь или восемь — и Соня получила письмо от бывшего шефа, заведующего лабораторией, который сообщал ей, что выходит на пенсию и предлагает ей, уважаемой Сонате Ивановне, заменить его на высоком посту… Соня ответила отказом, и даже мелькнувшая где-то в письме шефа неполученная квартира была оставлена ею без внимания… прошло еще года два, и Соня умерла, — ее похоронили так скромно, как только можно хоронить человека, не имеющего ни рода, ни племени, — директор школы дал лошадь с подводой, и похмельный бард сопроводил Соню на кладбище, где два мрачных могильщика кое-как опустили гроб в яму и оставили барда одного… он вынул чекушку из глубин телогрейки и приговорил ее одним махом… была осень, глубокая пасмурная осень, и листья с деревьев уже давно слетели, и на их верхних ветках хохлились обугленные тушки сирых ворон… бард сидел возле свежей могилы и замерзал, хмелея, но нашел в себе силы встать и отправиться даже не домой, в свою бывшую ленинскую комнату, а просто куда глаза глядят, прочь, долой с этой бесприютной земли, в мечтаемую пустоту, в мягкую и теплую радость небытия, в космос, в ничто… а архив несгибаемой Сони, драгоценный архив бардовской песни, был отправлен новым жильцом, занявшим ее место, на поселковую помойку, где и пролежал до самой весны, заметаемый снегом и развеваемый равнодушным ветром…
Владимир Лидский
Поэт, прозаик, драматург, историк кино. Автор романов «Русский садизм», «Избиение младенцев», «Сказки нашей крови», повестей, рассказов, сборников стихов, нескольких киноведческих книг. Лауреат Русской премии (дважды, 2014 и 2016 гг.), а также премий «Вольный стрелок: Серебряная пуля» (США), Премии им. Алданова (дважды, 2014 и 2015 гг., США), «Арча» (Кыргызстан), премий журналов «Знамя» и «Дружба народов», Премий им. Бабеля, «Антоновка. 40+», премии нижегородского литературного фестиваля «Данко», конкурса им. Короленко, драматургических конкурсов «Баденвайлер» (Германия) и «Действующие лица», финалист «Национального бестселлера», Премии Андрея Белого, Бунинской премии, Волошинского конкурса, лонг-листер «Русского Букера», премии «НОС» и др.
