Рассказы
ВОПРОСЫ ВЕРЫ
Да, у Веры всегда были вопросы. И самые неудобные. И что характерно, не вовремя. Особенно замучила она своими вопросами в детстве. Любопытная очень была. И когда бабушка однажды от неё отмахнулась и с досадой сказала: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!» – маленькая Вера заплакала от жалости и к себе, и к этой Варваре.
В церковь её впервые взяли в пять лет, до этого думали, мала ещё, не поймёт ничего. И опять испугали. Не разрешили ничего есть и пить. Заставили стоять в тесной толпе, а там было душно и страшно, как в лесу среди больших деревьев. И она незаметно ускользнула и каким-то чудом через боковую, едва заметную служебную дверцу слева от иконостаса пробралась в алтарь тогда, когда он был пуст, потому что весь клир вышел на амвон с чашей, Евангелием и славословием. Нашла, где спрятаться, свернулась калачиком под большим бархатным креслом, стоящим на огромных львиных лапах. И затихла. После причастия её хватились и обнаружили спящей. Она и дома долго не просыпалась. А проснулась поздно вечером и, захлебываясь слезами, сказала, что там она увидела много странных людей, в основном это были какие-то дедушки с бородой, в длинных золотых халатах, похожие на царей из сказки, которые закрылись от всех тех, кто давно хотел есть и пить, а сами пили вино из большого (ей так показалось) кувшина и ели хлеб. А она от страха и голода сомлела и больше ничего не помнит.
«Новый Лев Толстой в доме растёт, – пошутил тогда отец, – реформатор православия! Тот тоже отказывался есть плоть Христову и пить кровь его». Больше её в церковь не водили. Ждали, пока созреет и дорастёт до понимания. И она росла себе и росла. И произросла.
Крестили её ещё в младенчестве, в полной неосознанности происходящего. И это ощущение причастности к тому, чего она не понимает, не на шутку тревожило её в годы учёбы на факультете медицинской биофизики. А дальнейшая работа в биологической лаборатории не добавила ей веры в нечто иное, чем научные опыты и результаты. Тут всегда всё ясно. И вопросы излишни. Спокойно и ровно шла её жизнь, пока она не поехала зачем-то с экскурсией на Соловки. Долго ли, коротко ли сказка сказывается, да только именно там она причастилась впервые в жизни, и после этого словно по воздуху прошлась, настолько перестала ощущать своё тело. Словно и правда Дух Святой осенил её голову, набитую многими знаниями, не способными, тем не менее, объяснить необъяснимое.
Да, воистину неисповедимы пути веры. Глубокие покаянные вздохи и слёзы блаженства на воскресных и праздничных службах стали для Веры насущной и даже какой-то болезненной необходимостью. А уж в вопросах веры со временем она стала неуступчива и даже слегка фанатична.
КРОТ-ЗЕМЛЕРОЙКА
«Я работал у китайца. Я работал тогда у китайца, – словно заведённый, повторял он. – Я семь лет тут работал у китайца! Землекопом. Мы вручную рыли ямы под фундамент и вручную, тачками вывозили землю на задний двор, где другие землекопы загружали мешки с землёй в машину. Нет, не грузовик, а пикап. Там была тесная городская застройка. Обветшавшие дома местный Совет депутатов задумал снести. Вернее, разобрать по кирпичику. И в узком пространстве между домами построить новые. Никакую технику там использовать было невозможно из-за тесноты и, чтобы шума не было. В соседних домах жили люди. Только этот китаец и согласился стать застройщиком. Лицензию получил. И нас, бессловесных, нанял… землеройками. Ну, вот, к примеру, я тогда был как… топор в тумане! Ни слова по-английски. Дали разрешение на работу, хоть бы и такую, и рад. Румынский паспорт у нас в Молдавии только ленивый не получил, когда стало можно.
Потом почти десять лет на подсобных работах помогал уже другому китайцу новые домики узкие, в два этажа в английском Портсмуте строить. По новой американской моде, каркасные технологии. В самой Америке такие дома при любом ураганном ветре рушатся, складываются, как карточные домики, сам по телевизору видел. Но англичане пошли на это, из-за дешевизны, наверное. А ведь ещё бабушка моя говорила: «Дешёвая рыбка – поганая юшка!» Да не моё это дело. У меня свой дом большой, каменный. На берегу Днестра. У нас там с пригорка Тирасполь видно. Отец этот дом всю жизнь строил. Мы с братьями помогали. Я ещё пацаном тогда был, когда над нашей головой стали снаряды летать туда и обратно. Как по нам, живущим тогда в молдавском селе, всё это началось ни с чего такого, от ничего буквально.
Английский… А когда мне его тут учить было? После такой работы в глазах темно, только бы в сон провалиться. А по профессии я дизайнер. Художку окончил в Кишинёве. И по дереву мы там обучились работать. Да только ни там, ни здесь знания мои да умения никому не нужны. В слепого крота почти превратился. А мебель эту антикварную я вам отреставрирую, не так дорого, как тут берут. Вот только очки новые нужно выписать. Совсем плохо видеть стал. Я же у китайцев много лет работал. Как крот – землеройка. И за то спасибо. Дочку смог выучить. И квартиру ей с мужем в Румынии купить. Недорого, если сравнить с английскими ценами.
Думаю, может, мне тут инвалидность по зрению со временем дадут. Тогда совсем хорошо будет. Картины снова начну писать. Слабое зрение художникам не помеха. Знаете, наверное, про Эль Греко и про Клода этого Моне. От дефектов зрения, если честно, сначала у них был туман в глазах, а потом и на знаменитых на весь мир картинах. Вот и я попробую».
НИ ОТ ЧЕГО
Хоть на улицу не выходи! Чтоб на негатив не напороться. Казалось бы, в этой стране нет никакой войны. Она всегда привычно воюет где-то там, далеко, чужими руками. Только деньги иногда даёт воюющим, да оружие устаревшее туда охотно посылает, если выгода есть.
Жить бы, да радоваться. А вот поди ж ты… Соседей этих она давно не видела. И вот сейчас они её окликнули. Она знала, что Синтия была американка и по многу месяцев проводила за океаном, ухаживая сначала за матерью, потом за больной сестрой. Похоже, тяжёлая онкология была бедствием для её американской родни. Муж Синтии, состоятельный лондонский адвокат Джозеф, чаще всего одиноко выгуливал их маленькую, почти игрушечную, собачку и был в очевидной депрессии от одиночества. При редких встречах на прогулках в соседнем парке он не стеснялся ей об этом говорить. И хоть сейчас они были вдвоём с женой, по унылому виду мужа было понятно, что Синтия опять собралась в Америку. Вроде бы там её больные родичи уже скончались, что ж она не бережёт тут своего словно в воду опущенного и на вид вполне себе болезненного мужа! Вот и выхаживала бы его. Уж ему явно за шестьдесят. Опасный для мужчин возраст.
Словно прочитав её мысли, Синтия сказала: «Знаешь, я завтра опять улетаю. А вот Джозефу летать врачи запретили. Приступы паники. Затяжная депрессия. Вчера мы с ним отдали нашу маленькую Милли на кремацию. И у собачек бывает онкология. Саркома лимфатических узлов. Она очень страдала. Не знаю, как он это перенесет, пока меня с ним не будет. Наш психотерапевт прописал ему активную социальную жизнь и прогулки. Как лекарство от уныния. Но Милли теперь нет, гулять ему будет не с кем и незачем. Чтобы немного отвлечься, мы в новый модный Кофешоп собрались. Поедешь с нами за компанию? Это недалеко. Там и знакомых можно встретить. Пообщаемся все вместе по-соседски. А крепкий кофе и сладости для нас с ним – заменители счастья».
В кафе было многолюдно, они с трудом нашли столик, у входа в туалет. Потому, видимо, и был никому не нужен.
Пока Джозеф выбирал у витрины сладости, Синтия продолжила разговор так, словно убеждала в чём-то именно себя:
«Нет, ему лететь не надо. Это слишком тяжело. – И, после недолго молчания: – Я ведь опять на похороны лечу. В этот раз, знаешь ли… У нас сын в Нью-Йорке выбросился из окна. С тридцатого этажа, в день своего тридцатилетия. Он всегда любил символику цифровых совпадений. Да, да… Нет, нет… Просто так. Ни от чего. Депрессия. Очевидно, от нас с мужем унаследовал», – сказала. И замолчала, глядя на унылого Джозефа с подносом, полным больших пышных пирожных.
«Вот вам и мир под оливами, – подумала она. – Хоть из дома не выходи! Не знаешь, с какой чужой невыносимой бедой встретишься. Ни от чего. На ровном месте».
СРОЧНИК
Когда он был маленьким, он хоронил своих солдатиков под ковром в их единственной с мамой комнате. Она, когда торопилась, спотыкалась и сердилась на него. Но не сильно. Ведь малыш не шумел, не приставал к взрослым, а тихо играл в свои военные игры. Строил крепости, бородинские редуты, и всегда побеждал, и никогда не плакал. Друзья семьи удивлялись этой склонности, ведь в доме не было телевизора, а читала она ему Пушкина и Чуковского, да сказки народов мира. То, что сама любила в раннем детстве. Откуда что бралось. «Странные игры у сына», – посетовала она однажды в разговоре с подругой. И трёхлетний полководец игрушечной армии неожиданно ей ответил: «Ницего, мамоцька, пока я вырасту, какая-нибудь война да будет»!
В последние месяцы она уже привыкла, что до военного госпиталя путь не близкий. Электричка, автобус, потом немного пешком. Вот ей и вспомнилось его детское пророчество. И ещё кое-что. Он ведь мог откосить от армии на вполне законных основаниях: сильная близорукость, выбитая в школьном футболе коленная чашечка да порванный мениск давали о себе знать. Иному бы хватило. Но не ему. На её: «Не пущу! А если я на пороге лягу?!» – сказал с холодным спокойствием, ужаснувшим её: «Прости, мама, перешагну». И отступилась. Не стала «нажимать на кнопки». А могла бы. Связи по работе и дружеские контакты вполне позволяли сделать это.
И полгода не прошло, как срочная служба обернулась для него бессрочным и долгим лечением.
Когда врачи вышли из палаты, она сказала: «Только сегодня узнала от твоих одноклассников, что, пока ты был там, твоя девчонка родила тебе сына. Никого слушать не захотела. И, смотри-ка, замуж не просится. Придёт в себя от родов, приедет, думаю, навестить. А увидит тебя после всех операций и пересадки обгоревшей кожи на лице, если не испугается, поженитесь, наверное. Её родители будут рады, что у внука отец объявился. Хоть бы и такой вот теперь… не красавчик уже… не красавчик. Зато теперь будет кому передать твоих солдатиков, антресоли от ящиков освободить. Наигрался ты уже. Доигрался. Помнишь, как в детстве раненых оловянных и пластмассовых солдатиков лечил? Каких только не было у тебя: и гусары, и уланы, и кирасиры, и комиссары в буденовках. Сдать бы это всё в музей детской игрушки. Да вот наследник появился».
И мама впервые за последние месяцы без слёз посмотрела ему прямо в глаза. И улыбнулась.
НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА
У отца деменция. У сына аутизм. У мужа алкоголизм.
И только у тебя, Митька, всё в порядке. С утра до вечера горло дерёшь, песни распеваешь, сердце радуешь. Кенар ты мой голосистый. Что бы я делала без тебя? Ты мой единственный мужчина, с которым мне хорошо и надёжно.
Вот сейчас подсыплю тебе корму, поменяю воду, почищу клетку, яблочко мелко нарежу. А ты пока полетай по комнате, мальчик мой золотой! Форточки я давно гвоздями намертво заколотила. Знаешь, наверное, почему. Должен помнить, как год назад в морозном феврале влетел ко мне через открытую форточку! Я тогда полы мыла, внаклонку, на коленках, как обычно, тряпкой мокрой возила, и вдруг слышу над головой, словно с небес, твоё цвирканье! Не поверила такому счастью. Не иначе, именно небеса тебя ко мне и прислали. И мы стали спасать друг друга. Ты крылышко одно тогда слегка подморозил. Перышки выпали. Полинял немного, от стресса, скорее всего. Со временем пушком эти голые места прикрылись. Сколько ты тогда пробыл на морозе, пока нашёл мою открытую форточку? Неизвестно. Но голос не потерял. Настоящий мужчина.
Не то, что мои… Устала я с ними, понимаешь. Одна этот воз тащу. Беру работу на дом. В трёх небольших фирмах бухгалтерию веду. Потому и комната у меня в квартире отдельная. А в большой, проходной, они все трое и живут. Живой балласт, куда их денешь. Полный дом мужчин. И только один из них настоящий. Потому что радость с собой несёт, жить помогает и придаёт мне сил, а не забирает их безвозвратно.
Как раньше говорили: жена не рукавица, с руки не стряхнёшь. А этих моих, как бы мужчин, и подавно.
КОЛОКОЛ БОЛИ
И вот когда душевная боль становилась совсем невыносимой, она закрывала глаза и словно бы погружалась в полудрёму. И всеми силами души старалась вызвать одно и то же видение. Это был огромный тяжёлый колокол, который раскачивался от стены до стены высокой старой колокольни. И она внутри колокола, опутанная веревками, раскачивалась вместе с ним. И больно билась о его стены, как железный колокольный «язык». От этого возникал гулкий и мощный звон. Тот самый набатный бим-бом, бим-бом. И оглашал окрестности. Боль во всем теле от этих ударов о стенки колокола была такой сильной, что это ощутимо заглушало и притупляло её душевную боль. Это могло длиться бесконечно долго. Но всегда помогало пережить беду, или потерю, и в очередной раз восстать из пепла необратимых обстоятельств.
По своей работе она хорошо знала, что есть люди без воображения. Они органически не могут что-либо вообразить или представить. И это нисколько не мешает им жить. Более того, она поняла, что эти люди – счастливцы. Они живут только сегодняшним днём в горизонтальном мире! И даже не подозревают, что у жизни есть объём и вертикаль.
Но лучше бы всего этого не было, подумала психотерапевт Вероника Хохлова. И позвонила в старинный бронзовый колокольчик, вызывая следующего пациента. Таков был стиль, и даже ритуал в её работе. Большая коллекция антикварных колокольцев и колокольчиков самых разных размеров досталась ей в наследство. В старину именно так чаще всего звонили в барских домах, чтобы вызвать прислугу в спальню или столовую. И этот мелодичный перезвон, как она заметила, нравился её пациентам. Успокаивал их – и, как оказалось, имел ощутимый терапевтический эффект. Сходный с тем, который она вызывала силой своего воображения, на грани бессознательного, раскачиваясь вместе с церковным колоколом, взывающим и вопиющим: Спаси, Господи, люди Твоя…
КУЛЁК С ПОДСОЛНУХАМИ
В Москве они жили на Садовом, рядом с американским посольством. Настолько близко, что однажды её трусики, которые сушились на балконе, унесло во двор посольства! Наверное, это был знак, что ей, Наташе, предстоит жить в Нью-Йорке. Да она и хотела этого, честно говоря. После развода с мужем препятствий для этого не стало. И если в Москве у неё был муж Всеволод, которого она бросила, потому что он не хотел бросать любимую научную работу с нищенской зарплатой и заняться бизнесом, то в Америке у неё почти сразу появился Сеня, который бизнесом занимался ещё в одесской школе, продавая одноклассникам жвачку, которую в изобилии привозил ему отчим, капитан дальнего плавания. Этому Сене наша Наташа вскоре родила новенькую дочку, которая оказалась «солнечным ребенком».
А её первая дочка Маша, хоть и училась в Москве в элитной английской школе, возненавидела Н/Й, как говорится, с первого глаза. И вернулась домой к отцу в ту самую квартиру, где её белье при сильном ветре могло с балкона улететь во двор американского посольства. Но сама она лететь туда не хотела. Любила Москву, любила отца, высокого, умного да и просто красивого и родного человека. И не любила маленького, рыжего, юркого маминого нового мужа.
Однажды в дверь их московской квартиры позвонили. Отец Маши открыл дверь. На пороге стоял Сеня и держал за руку маленькую, рыжую, похожую на кулёк с букетом подсолнухов, девочку лет пяти. «Не знаю, с чего начать, – сказал Сеня, не переступая порога, – но ваша Наташа сейчас в коме, и сказали, что надолго. После того как обрушился лифт в нашем высотном доме». И добавил отстраненно, как о чужой: «Там в лифте никто не выжил, кроме неё. Да и то, условно говоря. Пятидесятый этаж всё-таки. Нью-Йорк есть Нью-Йорк. Возьмите девочку. Это её дочка. Зовут Стеллой. Вот документы. А у меня там, в Америке, дела, не могу отвлекаться».
И Сеня, так и не перешагнув порога квартиры, поставил рядом с малышкой рюкзачок, видимо, с её вещами. И побежал вприпрыжку по лестнице, не дожидаясь лифта. То ли он стал их бояться. То ли просто пятый этаж – не пятидесятый.
Поди теперь разберись.
ДОМАШНИЙ АРЕСТ
«Мне скучно, бес!» Помнишь, у Пушкина это, про Фауста, и чем там кончилось… А мне было не скучно, только если вокруг меня было много людей, и я всем был интересен. Ну и они мне… некоторые… немного. Я подзаряжался от них, наполнялся энергией. Чувствовал если не радость, то удовольствие, словно от лакомых блюд. Да… И слюнки текли, и аппетит к жизни появлялся.
А теперь спроси, как это я оказался в этой одиночке, один на один с собой. И почему не сошёл с ума, а написал вот эту книгу, за которой ты пришёл ко мне и подписал контракт на издание. Хотел я назвать её «Один в бескрайнем небе», да вспомнил, что такое уже было: мемуары летчика-высотника, который в стратосферу рискнул прорваться, кажется…
Или вот ещё: «Одиночество бегуна на длинные дистанции». Но это выглядело бы смешно: какая тут дистанция в этой комфортной трехкомнатной одиночке! Одиночество, это когда всё уже есть, и ничего больше не надо. Когда сбылось и свершилось даже то, о чем и не мечтал вовсе. И если ты даже не взошёл на Эверест, то ведь постоял у подножья! Вот сейчас в тренде у издателей дневники всяких старорежимных, никому не известных ранее стариков и старушек. И обязательно с яркими интимными подробностями и деталями прошлых, неизвестных молодым времён. Молодёжь, как ни странно, охотно это раскупает. Документалки повсюду в моде. И никому в голову не приходит, что это очередной издательский проект, который я сам придумал и на котором разбогател! Так и назвал своё детище: КнигаДок.
А вот себя и свою жизнь мне выдумывать не пришлось. Просто недосуг написать было. Но посидел взаперти, освободил время. И вот… Бестселлером книга станет, уверяю!
Деньги мне сейчас очень нужны. На адвокатов. Я уже год томлюсь под домашним арестом. Скоро суд. Выиграть я его не могу, потому что у выдуманных мною авторов дневников и воспоминаний о давней эпохе неожиданно обнаружились наследники! И они обещают предъявить вещественные доказательства существования своих родственников. И подали иски за клевету и оскорбление памяти своих предков. Вот такая фантасмагория. И фантастика, и горе в одном флаконе, дорогой мой Генри… сэр… Да, хорошо, что ты меня не забыл и помнишь, как мы играли за одну команду в Стэнфорде. И как я помог тебе сдать экзамены на магистра с помощью шпаргалок-невидимок, друг ты мой!
Написал-то я этот свой мемуар специально для вашего крупнейшего издательства за океаном. Разумеется, на английском. И рассчитываю покрыть твоим авансом судебные расходы. В этой рукописи таится такое взрывное устройство, что мне пришлось нанять двух бывших спецназовцев и дать четыре взятки на таможне, чтобы оригинал попал в нужные руки в кратчайшие сроки. Электронное издание никого не всколыхнёт. А вот рукописный оригинал, сам знаешь, Генри, даст нам с тобой навар, как от жирной домашней курицы! Тайное знание из первых рук дорого стоит.
Кстати, давай поедим. Сейчас мой повар как раз куриный бульон с лапшой принесёт. Народный пенициллин, как считала ещё моя бабушка. Ты ведь ещё не знаешь, кем она была на самом деле? И почему так много документов мне оставила? Хочешь узнать? Сейчас расскажу. Да ты ешь, ешь.
Водку будешь?
ГЛИЦИНИЯ
Она применила к нему удушающий приём. Дыхание перехватило. Он поначалу даже оцепенел. Но поднапрягся и вырвался из цепких и сильных объятий. Глициния осталась позади. Буквально в нескольких шагах от него стояла его смерть. Ну, не стояла, а свисала с высокой каменной ограды, увитой плющом и мощными ветвями его несостоявшейся убийцы.
Да! Он мог умереть, – подумалось. И он похолодел. Но не от мысли об этом, а, скорее, от испуга и внезапного онемения всех чувств.
Так вот что такое неожиданность, внезапность! Вот что такое несчастный случай! Шёл по улице, задумался и… его не стало.
Он как всегда, видимо, ничего не замечал вокруг. Вот и не заметил, что на высокой каменной ограде у соседей уже по второму разу за это лето расцвела старая мощная глициния, со змеевидными толстыми ветвями, похожими на клубок питонов, не иначе! Необычно это как-то. Позднее цветение и заставило её отрастить новые гибкие, хищные ветви-стволы и перекинуть их через высокую изгородь на улицу, наперекор сезонному увяданию. В августе! Когда соки земные и токи небесные иссякают. А, значит, и сил для цветения и свивания ветвей в тугие узлы, должно бы быть поменьше.
А вот не смирилась, не отцвела, а заупрямилась, как женщина на излёте лет. Вот захотела – и опять зацвела. И распустила свои коварные, гибкие и цепкие ветви, и цепляет ими прохожих за одежду, а то – и за шею.
Зазевался. Думать надо меньше! Правильно, дома Лора всё время злится и говорит, мол, думаешь много. «Ну, и чего ты там опять надумал?» Бывало, спросит внезапно, и как плетью огреет по голой спине. Аж горячо станет.
Лора… да… Это она. Это её приём во время любовных игр: слегка придушить, чтоб вызвать судороги, ускорить момент любовного восторга. Он недавно заметил, что стал бояться её. Мало ли, затянет красную ленту на его шее потуже. Опомниться не успеешь.
И вот теперь – эта пышнотелая, старая-то уж по уму глициния. Стареющая, вернее… да… как Лора.
Он вспомнил, что однажды сам привёз ростки глицинии из поездки по югу Франции и подарил соседу, чтоб подружиться, когда они только въехали в купленный ими в кредит таунхауз в третьей зоне Лондона. Англичане давно поняли, усвоили и сообщили миру, что покупать нужно не столько хороший дом, сколько хороших соседей.
Сколько же лет этой глицинии? Не меньше двенадцати.
Да… да уж… значит, это его глициния. И она зачем-то его остановила таким жёстким, опасным для жизни способом?
А вот если бы он в этот вечер прошёл мимо? И если бы глициния не применила к нему, такому рассеянному и доверчивому болвану, очкарику, ботанику, тюфяку, удушающий приём, остановивший его, то он никогда бы не услышал за соседской оградой хорошо знакомый ему послесовокупительный, булькающий смех своей жены. Такое ни с чем не перепутать.
В последнее время его Лора зачастила в гости к оперной звезде в отставке, живущей неподалеку. Якобы стала там брать уроки пения, развивать связки. Дескать, настигла её профессиональная деформация голоса. Школьным учителям это знакомо. А правильное пение улучшит её здоровье. Да уж, да уж… Он раньше как-то совсем об этих частых её отлучках не задумывался.
Думать-то, оказывается, надо не меньше, а больше! Подумал он. И открыл калитку в соседский сад.
«Знаете ли, – скажет он им, – вечно мяч нашего сына к вам через забор залетает. Надо бы вернуть мяч-то.
А жену можете себе оставить.
Мне она больше без надобности, sorry».
Прямо так и скажет. Вот прямо как-то так… Подумал он. И пошёл дальше по улице. И никакую калитку он не открыл. Не посягнул на личное пространство хорошего, в общем-то, соседа. Не решился. Sorry.
А глицинию нужно обрезать. Пора, пора укоротить эту наглую, ветвистую, жадную до жизни красотку. И попробовать укротить дикий темперамент неистовой Лоры. Он примет это решение, когда вернётся с прогулки, во время которой с полной отдачей обдумывает свою новую научную идею.
Да уж… Да…
Лидия Григорьева
Прозаик. Высшее филологическое образование получила в Казанском университете. Была автором и ведущей литературных программ «Поэтические встречи» и «Мастерская поэта» на Всесоюзном радио. В девяностые годы создала телефильмы «Цветаева в Лондоне», «Гумилев в Лондоне», «Скрябин в Лондоне», «Сны Веры Павловны» и др. Лауреат литературных премий. Книга стихов «Фантом Любви» названа в числе лучших поэтических книг на Нонфикшн-2025, а кино-поэма «Ангелы Света» стала Арт-событием на кинофестивале SIFFA-2025 в Лондоне. Автор трехтомника короткой прозы «Термитник.Роман в штрихах».
