* * *
Пейзажной лирики негромкие мотивы:
Воды дыханье и цветенье сливы…
Казалось бы, несложные напевы,
Но в них коварство простодушной Евы.
Глядишь, а время года – то же время,
Всерьез переживаемое всеми.
В осеннем горьком и весеннем сладком дыме
Пространства жизни предстают другими.
И шум дождя почти монументален,
Врываясь в час ночной в молчанье спален;
Зарница тронет очертанья кухонь –
И дом, как малое дитя, напуган.
А мы в пространстве лирики пейзажной
Со всею нашей совестью продажной,
Со всею нашей неподкупной верой,
Со всем, что есть, шепнем себе:
Уверуй,
Что смерть не бродит тайною тропою,
А просто наблюдает за тобою
Сухим листом, заброшенной дорогой,
Коровкой божьей с надписью «не трогай»
На выгнутой автомобильной спинке.
Она кивает, в ласковой былинке
Заключена, проста и неизбежна,
Твоей щеки едва касаясь нежно.
И веет ветер лирики пейзажной
В окно моей судьбы одноэтажной.
* * *
Мы будем там, где корни всех имён,
Начала всех искусств и наслаждений.
Безумен, робок, чуток, горд, умён,
Молчун, болтун, мертвец, затворник, гений.
Молчи, молчи, молчи, молчи, молчи.
Мы будем там, где дышит только Слово.
Иди, и никакие палачи
Не остановят шествия такого.
Не позволяй остановиться мне.
О большем в этом мире не попросишь,
Неужто я не вижу, что ты носишь
Двойное бремя на своей спине.
О как же там блаженно и тепло,
И дверь для нас уже полуоткрыта.
И, кажется, играет «Рио-рита»…
Там, за стеной. Сквозь мутное стекло,
Гадательно… О, как не ошибиться?
Сливаются любимейшие лица,
И не узнать, когда бы не тепло,
Которым и живу, душа родная,
Которым и прощаю, и расту,
Мне нужно, нужно, нужно, нужно рая,
Когда-нибудь, пройдя ещё версту,
Я попрошу соломы, и сарая,
И упаду в твоё скрещенье рук.
Держи меня, я падаю, мой друг.
* * *
Построю дом, и липу посажу,
И буду долго жить и слушать шум
Листвы, дождя, и так вот рассужу,
Что стоит жить, и грушу надкушу,
И сочную такую надкушу.
И стану в доме светлом жить одна,
Читая книги, не боясь теней,
Перебирая имена вещей –
Зонтов, заколок, пепельниц, плащей, —
Придёт весна, и я останусь с ней,
И станет жизнь прозрачною до дна,
Как пахнущий листвой лесной ручей.
Расставлю стулья, позову гостей,
Кому могла б варенья предложить,
Чьим словом я могла бы дорожить,
Кому читать и вслух, и про себя,
И от кого б уже не ждать вестей,
И тех, о ком склоняются, скорбя…
И так за годом годы не пройдут,
Я не смогу обосноваться тут,
Ни засыпать, ни просыпаться тут,
Ни слушать поздней непогоды гул,
Поскольку каждый миг живу затем,
Чтоб знать, что ты проснулся иль заснул,
Иль кофею с лимоном захотел…
И выйду на остывший мой порог,
Чтоб ты меня, мой друг, услышать мог,
Чтоб ты меня, мой друг, увидеть мог.
* * *
Хорошо быть дурочкой
В платьице зелёненьком,
Улыбаться ласково,
Пауков жалеть.
Чудо-переулками,
Горками-мосточками
Хорошо с блаженною
Дурочкой гулять.
Говорит, болезная,
Радуется, глупая,
Ничего не требует,
Гладит по руке:
– Под кустом сиреневым
Шарик перламутровый.
– А у нас подснежники
Утром зацвели…
Только по конкретному
Городскому адресу
Есть у нашей дурочки
Терпеливый муж.
Кошки не покормлены,
Тапки не почищены —
Где жена шатается
В поисках чудес?
На хипповом сейшене,
Ультраправом митинге
Иль в травматологии —
Гдё её искать?
А вернётся тихая,
Удовлетворённая,
Мыть посуду примется,
Напечёт блинов.
Ни о чём не спрашивай,
Обними рассеянно,
Телевизор выключи,
Роллингов поставь.
* * *
Сделай со мной, чтобы ночь пережить сумела,
Сделай такое, каким-нибудь знаком, словом,
Всё, что мы пишем, написано мелом, мелом:
Пальцы в белом, голубеньком и лиловом,
Не облизнуть и не вытереть о карманы
И не сплести с твоими в пространстве стылом.
Но говори, нашёптывай, будь мне тылом,
Я ведь сама себе сторона чужая,
Я ведь сама себя на войну провожаю.
В ладанку надышала твоё имя,
Из глубины к тебе поднимусь живая
И промолчу: «Обними меня».
Как я боюсь чего-нибудь вот такого.
Утром проснёшься, а в воздухе стало пусто.
Некому сон рассказать, не отворяя уст.
Думала – жизнь, а послышится тонкий хруст,
Тут и расплачешься горько и бестолково.
* * *
Сегодня я из зависти пишу,
Из нищеты, от злости, от обиды.
Ведь я всё тем же воздухом дышу,
И полки теми ж книгами забиты.
А то, что петь должно и быть должно,
Единственным являться оправданьем,
Как будто бы соседу отдано,
А у меня изъято в наказанье.
Оно как бы ещё не проросло,
И тычется мучительно и слепо,
Пока в себе я побеждаю зло,
Пока ещё не наступило лето,
Но память о распахнутом окне
Уже подобна ране от кинжала.
Заплакав о приснившейся войне,
Я поняла, что смерти избежала.
Я поняла, что жизнь моя жива
И речь моя меня не покидала.
И за окном в ответ едва-едва
Качнётся всё, в чём я была права,
Что вспомнила и словом назвала,
Чьё имя в миг счастливый угадала.
* * *
Гене Гридину
…А ты — четыре строчки, говоришь?
А я всего и слышу — эту тишь.
Идёт троллейбус, тьмою утомлён,
Кондуктора одолевает сон…
Четыре строчки в неурочный час.
И рифмы, рифы, лезут напоказ,
И хочется долой с открытых глаз,
И отыскать такой звериный лаз,
Чтоб вынырнуть с безвестной стороны,
Где смысл и рифма больше не важны.
И можно бесконечно ощущать
И тополя горчайшую печаль,
И вяза чёрного горящую печать.
И вот тогда хотела б я начать…
Октябрь
Тот пронзительный, трепетный запах пророс через память мою.
Каждый раз, вспоминая его, я как будто стою на краю.
Так горит в октябре, во дворах, золотая листва
В ритуальных кострах, настоящей, единственной жизнью жива.
И, едва
не теряя сознания, город глядит в небеса,
Запрокинув дома, мостовые, прохожих… Когда полоса
Горизонта дрожит, звуковой сопричастна волне,
Этот звук, словно ангел в холодном осеннем огне.
Он меня поднимает на волос, на солнечный лист над землёй.
Я – живая листва, что на землю спускается мёртвой петлёй.
Становясь прошлогодней, горит без конца и начала душа.
Смерти нет. Я люблю Тебя, Господи. Жизнь хороша.
* * *
Как медленно мерзнет рука на ветру,
Как волосы льнут к угольку сигареты,
Как рифма знакома со словом «умру».
Вы знаете это? Вы знаете это?
Как зренье знакомо с огнем фонаря,
Лучом равнодушно-щемящего света,
И рифма мерцает меж «зря» и «не зря» —
Вы знаете это, Вы знаете это.
Сижу в созерцанье земного огня,
И дворник проходит в своей телогрейке.
А вечность небрежно пришпилит меня
Булавкою времени к этой скамейке.
Вы знаете, это — почти не игра.
Над парком распахнута звездная Тора,
И Слово, когда наступает пора,
Приходит тропой моего кредитора.
* * *
И всё же я буду хранить,
И этим кому-то запомнюсь,
Хореев рябиновых нить,
Анапестов ровную повесть,
И, как отвечают врагу,
Отвечу рассвету и грому,
Что я говорю, как могу,
Но я бы могла по-другому.
* * *
А у нас дожди идут —
По балкону пляшут.
Вот и взят души редут.
Призраки рубашек
На верёвке извелись,
Корчатся беззвучно.
Лей, родимый, не ленись,
Будем неразлучны:
Плоть живая на ветру
Сира и смиренна.
Дай другую — поутру
Свежую надену.
Анна Гончарова
Поэт. Живёт и работает в Брянске. В недавнем прошлом — зав. библиотекой местного филиала РГСУ, менеджер, учитель, журналист.
