* * *
За поворотом я увидел небо,
и оставалось лишь идти на свет…
Сто раз себе твердил, что смерти нет —
и растерялся. Так она нелепа,
обыденна, практична, бытовá
(хоть падка временами на причуды).
Прожорливее крохотной печурки.
Мы для неё — законные дрова.
Какие бы ни строили мы планы,
как ни делили славу и позор —
плоть претворится в низменный подзол,
а дух вернётся в изначальный пламень.
Гудит ненасыщаемая печь.
Огонь своими увлечён делами.
А согревать он будет, или жечь —
итог того, кем ты вступаешь в пламя.
* * *
Пожарю картошечки с луком —
в бодрящем скворчаньи с плиты
снимается внутренним слухом
прижимистый быт бедноты.
Забиты места подоходней,
решается всё баш на баш.
Бродяга к Байкалу подходит,
а вместо Байкала — Сиваш.
Но он не страшится — на то он
из крепкой материи сшит.
В кровавом потопе не тонет,
лишь в церкви — свечою дрожит.
Властителей тропы кривые
работают на результат.
Зато мужики крепковыйны,
а бабы рожают дитят.
Они при любом государе
пробьются бессмертной травой.
Вот вам демократия, твари.
Россия. Хребет становой.
Пограничье
За речкой кладбище, а дальше —
где речь течёт наоборот —
как лёгкий прочерк карандашный,
кустарник на краю болот.
Окрестный мир немногословен,
а всё не умерло село.
Домишки из подгнивших брёвен
хранят стоялое тепло.
Бесшумно двигаясь по дому,
прозрачная как лепесток
старуха пришлому фантому
из печки вынет чугунок,
и улыбается устало,
суча невидимую нить:
«Ну, слава Богу, речка встала.
Теперь сподручней хоронить».
И над заледенелым Стиксом,
над ветхой лодкой, вмёрзшей в лёд,
летят простуженные птицы,
звезда усталая встаёт.
Здесь мужики по чёрной квасят,
а бабы тащат на себе.
На праздник — красным морды красят
от скуки, а не по злобе.
Здесь удирают в город парни
и девки шалые в соку.
Здесь русский дух, здесь Русью пахнет…
Здесь на утоптанном снегу
блестит мазут, дерьмо коровье
дымится. Но всего ясней —
густая лужа стылой крови,
чернеющая. Обок с ней —
обледенелая блевота
и порыжелая моча.
Здесь спьяну был прирезан кто-то,
да так и умер, харч меча.
За речкой — кладбище. И близость
жутка тебе, столичный сноб.
Здесь милосердие и низость
нормальны, как сходить в сугроб.
Тягучий воздух пограничья
прозрачен, как античный мёд —
и глохнет перекличка птичья
среди заснеженных болот.
О, Господи, я б здесь не выжил —
эпичны пасынки Твои.
Звериной хитростью не вышел,
терпеньем, простодушьем и
интеллигентской костью хлипкой —
против матёрого житья.
Я городской, я здесь ошибкой…
Так отчего же, Боже, я
витийствую и негодую
от нестерпимого стыда,
когда над среднерусской дурью
встаёт усталая звезда?
Fuimus
Государь сквозь дым табашный
теребит кошачий ус.
«Вынешь книгу — рухнет башня», —
утверждал премудрый Брюс.
А когда царя не стало —
потускнело волшебство.
Брюс, нахохлившись устало,
бальзамировал его.
Во дворце кипели страсти,
истерил прекрасный пол.
Брюс отринул искус власти
и в затворники ушёл.
Приучился жить без друга.
Книг собрал — не перечесть…
Боже мой, какая скука!
(Если Ты и вправду есть.)
Для птенцов гнезда Петрова
разум — пуще волшебства.
Не с кем перемолвить слова:
легковесны все слова.
Сытый славою вчерашней,
волен и трудолюбив,
Брюс на Сухаревой башне
честно воплощался в миф.
Не легенда, так интрига
манит нас исподтишка.
Башня рухнула — а книга
не прочитана пока.
* Fuimus — «Мы были» (лат.) — девиз графа Якова Вилимовича Брюса.
* * *
Солнце, как в исполинской линзе,
преломляется в Невской дельте.
Я любил тебя больше жизни.
Но, наверное, меньше смерти.
Уповал, как на Бога. Бог же
занят, и не может не мешкать.
Но любовь всё же смерти больше.
Хоть, случается, жизни меньше.
А.С.Пушкин, из черновиков 1833-го года
Не дай мне бог сойти с ума…
Нет, подкаблучная тюрьма,
в постеле скушный Ад
(с его лукавством ведьмовским) —
страшат. Я разумом своим
пожертвовать не рад.
Когда б оставили мене
свободным — я б на простыне
завместо чьих телес
мял словеса в полубреду.
Или — взыскуя красоту —
пустился в тёмный лес
и бесов каверзных гонял!
Да вот беда: талантом мал
и времени в обрез.
Давно не веря в чудеса,
в пустые глядя небеса,
пересекаю лес.
Я стар и страшен, как чума
(а это горше, чем тюрьма:
коли в неё запрут,
на цепь посадят дурака —
ужо суккубы, как зверка,
дрессировать придут;
а ночью стану слышать я
не строгий шёпот словаря,
не предвкушенье слов,
не зарождающийся стих —
вой надзирательниц ночных,
лукавый звон оков).
* * *
Флейту богиня оземь швырнула с досады —
я подобрал. На мне проклятье Паллады.
Чтоб преуспеть в авлодии — знаю теперь я —
ей не достало усердия и терпенья.
Или страшилась, что, раздувая щёки,
станет смешна и нелепа? Боги жестоки.
Авлос, что ей сотворён из кости оленя,
лик искажает, слюну пузырьками пеня.
Внешняя красота потерпит едва ли,
чтобы волшебные звуки к небу взмывали.
Мне наплевать на внешность — отпрыск Силена.
У козлоногих одно наслажденье: сцена.
Нимфы насмешливые язычками чесали,
как я играл на флейте овцам часами,
днями, неделями. Как изощрился с годами,
пренебрегая и нимфами, и стадами.
Страшен, смешон от рожденья, украшен рогами,
грезил: гармония нас уравняет с богами.
Вот и сподобился каверзного турнира,
где Олимпийский бог убивает сатира.
Ведь превзойти Всемогущих — себе дороже.
Мне бы чуток сфальшивить, сыграть поплоше —
стыдно. Не перед судьями — перед двутростой
флейтой, учившей душу расстаться с коростой.
Люто казнимый, сумел не отречься от дара:
авлос сильней, чем напыщенная кифара!
Но и в посмертии мучит одно и то же:
я проиграл, остался совсем без кожи.
Мстительно божество, сверх меры ревниво —
что для него назойливая рванина?
Нервы натянуты, словно воловьи жилы
на черепаховый панцирь. Пока мы живы,
мы не умеем ценить простые мгновенья:
радость объятия, сладость прикосновенья.
Пёс мой пастуший в ночи сиротливо брешет.
Скушно без нимф. Впрочем, их иные утешат.
Даже свисая трофеем в сосновом храме,
я содрогаюсь долгими вечерами,
звуки извлечь пытаясь. Не на потребу:
музыку мёртвых расслышать дано лишь небу.
* * *
Пара гуляет по парку:
старец с подругою хворой.
Он — опираясь на палку.
Ей его локоть опорой.
Так посоветовал врач — но
суть вовсе не в кислороде.
Холодно в парке, прозрачно.
Сладко вдвоём на природе
им под смешным макинтошем,
и не существенна внешность.
Всё преходящее — в прошлом.
Только терпенье и нежность.
* * *
Я не помню, какого цвета твои глаза.
Впрочем, это без надобы: цвет их всегда переменчив.
Тут уж по настроению: то распаля, то гася.
Ну а я — в изощрённом лукавстве не запримечен.
Так случается лишь у любимых: посмотрит вскользь —
и сжимается горло, аж не напишешь виршик.
Сколько лет, не упомню, я вижу тебя насквозь,
но — бессилен, когда они цвета вишен.
А когда начинает отсвечивать малахит
с неприметной рыжинкой — попросту крышу сносит.
Взгляд, похоже, отделен. Тебе не принадлежит.
То — в упор, то — привычно в сторону косит.
Сколько раз всерьёз загибался в больничках из-за
сумасшедшего взгляда. Давно позабыто тело.
Я не помню, какого цвета твои глаза —
это славно, дружок. Забывать — нелёгкое дело.
* * *
Паше Крючкову
Говорил одному другой:
всё, что ты сочинял вдогон
тем, кто лучше нас и честней, —
недостойно этих теней.
Отвечал другому один:
я давно по жизни акын.
Выпускать стихотворный пар —
это функция, а не дар.
Так и ехали по степи,
успевая всё примечать.
И гадали, как поступить:
песнь запеть, или промолчать.
Если отклика нет — зачем
возражать безмолвью небес?
Эхо от молчанья звончей,
чем от легковесных словес.
Но когда придёт тишина —
распадётся мир по слогам.
Снова станет природа слышна:
насекомые, птичий гам,
посвист суслика, шорох змеи,
блеяние заблудшей овцы…
Все они на земле свои,
только мы одни — пришлецы.
Мы превысили свой лимит
и утратили благодать.
Чтобы стать обратно людьми
и хоть как-нибудь оправдать
то, что мы коптим небосвод, —
нужно эхом вторить тому,
что над мёртвым зеркалом вод
прозвучало, рассеяв тьму.
Позабыть про пах и живот —
и тогда душа оживёт.
Виктор Куллэ
Поэт, переводчик, сценарист, литературовед. Родился в городе Кирово-Череповецк. В 1979—1983 годах учился на инженерно-физическом факультете Ленинградского института точной механики и оптики, но обучение не закончил. В 1991 году окончил Литературный институт имени Горького и в 1995 году аспирантуру там же. Кандидат филологических наук, защитил первую в России диссертацию, посвящённую творчеству Иосифа Бродского: «Поэтическая эволюция Иосифа Бродского в России (1957—1972)». Публиковал переводы поэзии Томаса Венцловы, Дерека Уолкотта, Шеймаса Хини и других. Лауреат нескольких литературных премий.
