Перед нами как бы не один, а три Катулла:
Катулл бранный, Катулл учёный и
Катулл влюблённый.
Михаил Гаспаров
Академик Фоменко в своих уморительных исторических экзерсисах доказывал, что тот, кого мы привыкли называть Иваном Грозным – это четыре разных правителя. Катулл, конечно, до царского результата не дотянул, но трое – это уже хорошо. Однако если в истории дозволено рассекать людей на составные части, то при исследовании поэзии нож вивисектора увязает в какой-то непонятной, липкой субстанции. В общем, режешь, режешь, рука бойца устала, а всё без толку – вот он, Катулл, как есть, целёхонький.
Гай Валерий Катулл Веронский глубок, игрив и разен. Разноликости Катулла будет соответствовать то, что я буду цитировать разные переводы, выбирая случайным образом, буквально что под руку попадётся, если не латынью, так хотя бы русским языком отдавая дань пестроте лексикона и размеров.
Гораций в «Памятнике», несколько лукавя, вменял себе в заслугу употребление греческой метрики: «Первым я приобщил песню Эолии к италийским стихам». На самом деле первым разнообразил латинскую просодию Катулл. Чего только не было у него: от ямба до галиямба, от сапфической до гликонической строфы. Любимым (во всяком случае, наиболее частым) стихотворным размером у Катулла был фалеков гендекасиллаб, хорошо известный российскому зрителю по фильму «Покровские ворота».
Как корабль, что готов менять оснастку,
То вздымать паруса, то плыть на вёслах,
Ты двойной предаваться жаждешь страсти,
Отрок, ищешь любви, горя желаньем…
Кажется, что у Катулла этот стих был без такой нарочитой аффектации. Или это манера чтения Никищихиной не даёт мне воспринимать брюсовские строки всерьёз.
Первый век до нашей эры – время невиданной свободы. Языческие боги одряхлели и уже не могли по-гомеровски бодро и настырно вмешиваться в людскую жизнь, новый Бог ещё не родился и даже не был предсказан Вергилием. Религия дала человечеству передышку, появился шанс на свободу. Это было время если ещё не свободных людей, то, во всяком случае, вольноотпущенников, то есть тех, кто воспринимал вчерашнее рабство как позор, а будущее – как угрозу. Катуллу со товарищи и в голову бы не пришло надеть фригийский колпак, а он бы им пошёл.
Человек оказался в подлинном своём существовании – один на один с враждебным миром. И только частные чувства – любовь и дружба – могли сделать Рим или мир местом, пригодным для жизни.
Обычно поэзия по-свойски управляется с правдой и с ложью (иногда её называют идеологией), на этих двух клячах и влечётся стихотворение в неизведанное или изведанное. Когда Катулл начал писать, он сразу понял, что один одёр околел, придётся худо-бедно на одной правде выезжать. А это убавляет у поэзии и манёвренности, и выносливости. По своей-то воле никто от лжи не отказывается, но, как говорится, «умерла так умерла».
Это лгать можно приличными словами, а правда требует выражений резких и даже площадных, так что Катуллу приходилось по необходимости вывихивать каждую строку. Не ради эффекта и шока, как утверждали злопыхатели, а в точном соответствии с духом и мыслью стихотворения.
Никакие добродетели, так значимые для древних философов и поэтов, Катулла не прельщали. Из этого пренебрежения этикой он и создал свою поэзию. Этакий античный Розанов, так и этак заигрывающий с бесстыдством.
Целомудренным быть благочестивый
Сам лишь должен поэт, стихи – нимало.
Но что такое поэт, как не собрание его сочинений? Никакая личная аскеза не перечеркивает разнузданных строк, только придаёт им ещё пикантности.
Рим разбогател, кое-какой порядок установился, жизнь перестала быть постоянной и нудной борьбой за выживание. У лучших людей, у верхушки среднего класса появилось много досужего времени. Бедные всё так же заботились о хлебе насущном, высшая знать – о власти, а вот те, кто ни два, ни полтора – забеспокоились: «Чем заполнить свободное время? Как не свихнуться со скуки?»
Катулл не нашёлся, что ответить на насущный вопрос эпохи, ему самому не было скучно. Он только свои самые дикие выходки оправдывал: «Ну это ведь я так… Со скуки. Не судите строго!»
Поэзия – это упражнение со временем. Разнообразие катулловских метров (а что такое стихотворный размер, как не способ счёта, учёта времени?) – это попытка подобрать ритм новых часов.
Раньше всё было просто: ход жизни определялся войной и миром, зимой и летом, буднями и религиозными праздниками. Но что все эти мерила для гражданских, для горожан, для скептиков, для тех, кто не сеет и не пашет? Время неожиданно стало проблемой.
Катулловским решением стало жить здесь и сейчас, не особо заботясь ни о прошлом, ни о будущем. Частное время, для исчисления которого вполне достаточно стихотворных размеров. Спал ночью – столько-то гекзаметров, обедал с друзьями – столько-то гендекасиллабов, занимался любовью с Лесбией – пара сапфических строф.
«О времена, о нравы!» – это ведь восклицание из того периода, из того обихода; Цицерон понимал, что поколебались не только нравы, но и время.
Можно ли считать политиком того, кого политика и её деятели бесят до последней крайности, так, что человек не может остановиться и уже охрипшим, сорванным голосом продолжает выкрикивать проклятия, чем дальше – тем горше и обиднее. Да! Это самая достойная разновидность политики. И единственно возможная для поэта.
Отвратительно схожи эти двое,
блудозадые Кесарь и Мамурра.
Господи, как же они все достали: эти Кесари, Мамурры, прочая сволочь. Как бы стать александрийским, эллинистическим поэтом, чтобы не замечать всего этого мельтешения, копошения. Но нет, невозможно. Что это будет за поэзия, если в ней умалчивать о насущных впечатлениях дня?
Пока жив Катулл, Кесарям забавно, а Мамуррам неуютно.
То, как обозначал Мамурру Катулл, русские переводчики, стыдясь своей смелости, именовали «хрен».
Не избегнешь моих, однако, ямбов!
И римская общественная жизнь продолжается всё-таки с некоторой оглядкой на Катулла, который своим легкомысленным отношением показывал, что политика – дело неважное и недостойное.
Прогрессивно мыслящему интеллигенту и вождю интеллигентов Цицерону претила бесполезная, частная, аполитичная жизнь молодых поэтов, им пожилой брюзга был смешон. Термин «неотерики» был предложен Цицероном и изначально звучал как насмешливый, оскорбительный: «новенькие» «новёхонькие». Но словечко обносилось и пришлось в пору, спасибо Марку Туллию. Вот уж кто политику и своё в ней место воспринимал с безнадёжной серьёзностью. Смешно, ей-богу!
В политике много маргинальных путей: есть путь лукавого интеллигента – по нему целенаправленно плутал Цицерон, а есть путь буйного поэта, по которому пёр, не замечая препятствий и не имея целей, Катулл. Странно, что умный и осторожный Цицерон погиб, побеждённый в политической борьбе, а изо всех сил нарывавшийся, нерасчётливый Катулл умер своей смертью.
Самый Ромула внук красноречивый,
Всех, кто жил и живёт, ещё, Марк Туллий,
И премногих, что жить в грядущем будут,
Благодарность тебе с поклоном низким
Шлёт Катулл, изо всех поэтов худший,
Точно так изо всех поэтов худший,
Как из всех ты патронов самый лучший, –
писал Катулл Цицерону, и вполне вероятно, что адресат не понял издёвки.
От Катулла остался один сборник стихов. Книга Катулла была найдена спустя века после написания. Были сделаны многочисленные копии, потом оригинал исчез. Странно, что в отличие от «Слова о полку Игореве» никто не усомнился в авторстве Катулла и не пытался доказать, что всё это – творение монастырских книжников, этакая сублимация непомерной похоти и раздражения, попытка хоть как-то отделаться от молитв. Дескать, в скриптории найдено, в скриптории и создано.
Цицерон требовал от римлян неукоснительного соблюдения религиозных обрядов. При этом вера оставалась уделом глупцов, простецов и, может быть, поэтов. Цивилизованному человеку полагалось быть просвещённым скептиком и приносить жертвы с прилично-брезгливым выражением лица. Авгуры смеются, встречая друг друга – это ведь тоже Цицерон заметил. А вот Катулл, кажется, заглянул в настоящую пропасть религиозного, заглянул – и в ужасе отшатнулся.
Всемогущая Кибелла, всевладычица Диндимы,
стороной пускай обходят все безумства твои мой дом,
подвигай же других на буйство, раззадоривай же других!
Вера пугала Катулла, он и его современники ещё помнили, как оно было, когда боги ещё не покинули землю. Это потом Овидий мог легкомысленно заявлять: «Выгодны боги для нас – коли выгодны, будем в них верить!», а Катулл только и мог, что повторять: «Чур меня! Чур!», понимая, что никакая выгода не может уравновесить риски. Металлический холод аскезы чувствовался ниже пояса.
В своих стихах Катулл пеняет на то, что съездил в составе официальной делегации в провинцию, а не разбогател. Наверное, это единственная поэтическая жалоба на недостаточный уровень коррупции. Пьеса «Антиревизор», поставленная в римских декорациях.
И ненавижу её и люблю. «Почему же?» – ты спросишь.
Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь.
Эти аверс и реверс необходимо присутствуют в творчестве Катулла. Да и кто из влюблённых может забыть эту ядовитую смесь нежности с похотью, хулы и хвалы, ненависти и любви.
Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!
Будем, будем…
Кто такая эта Лесбия? Клодия Пульхра – знаменитая римлянка из хорошей семьи, которую так остроумно отрекомендовал Цицерон в речи в защиту Марка Целия Руфа, что ей бы со стыда провалиться. Но какой у почтеннейшей стыд? Настоящая роковая женщина, fam fataĺ, Настасья Филипповна, забубённая стерва, без которой ну откуда взяться лирике? Такая женщина губит своих возлюбленных и врозь и скопом, только поэта погубить не может, и с удивлением замечает, что он, такой сонный и унылый, только взбадривается от любовных треволнений.
Катулл ругался ругательски на всех подряд, чтобы не ругаться именно на Лесбию. То есть Лесбия в чём-то провинилась, а Либон портит воздух, а Эгнатий зубы по-иберски мочой чистит. Да и блудозадые, получается, не только Кесарь и Мамурра, но и она – Лесбия!
О писательстве
Часто пишут, что на Катулла повлияла александрийская, эллинистическая поэзия – отвлечённая, холодноватая версификация. Трудно найти менее похожую на Катулла литературу, так что влияние действительно могло быть, и влияние благотворное, давшее Катуллу то, чего ему самому по себе не хватало – возможность описывать текущие события и чувства как бы с некоторого отдаления, воспринимать текущее время как некую архаику.
Поэту всё на пользу, любое влияние, если им правильно распорядиться.
Читатели тянулись к Катуллу как к поэту любовному, но и его похабство не меньше привлекало читателей, так уж мы все устроены…
Иногда переводчики, осознавая свое бессилие, заменяли слова Катулла многоточиями. Адекватный перевод на русский язык невозможен без мата. Тому, кто не разумеет, не любит сальность, похабщину, ругательства – нечего браться за Катулла. Всё равно в чистоте не остаться, Катулл кого хочешь замарает.
Уж как Афанасий Фет измучился, переводя Катулла.
Для кого мой нарядный новый сборник,
Пемзой жёсткою только что оттёртый?
Катулл требует изящного издания своей книги, чтобы во всем остальном для поэзии была полная воля: не заботиться о приличном внешнем виде, выходить в свет, так сказать, без тоги.
Вергилий определял римлян как людей, одетых в тогу – национальная римская комедия называлась «тогата», Катулл отпускал свои стихи щеголять разнообразием греческих и варварских одежд.
Катулл был поэт компанейский, он воспел культ дружбы. Это была порча Рима, золотая молодёжь, интеллектуальные забулдыги. Те, у кого всегда было своё мнение, своё слово на каждый чих истории – тиранию они ненавидели, республиканские идеалы навевали на них скуку смертельную. Частную свою жизнь они вели на потеху публики, демонстративно и с вызовом; общественные интересы прятали за грубостью и похабством стихов. Главным поэтом в этой шайке считался вовсе не Катулл, а Кальв. Но его стихи до нас не дошли, а иначе европейская литература могла бы стать несколько иной.
«У Катулла // Весь кошель затянуло паутиной». В реальности Катуллу досталась в наследство доходная недвижимость в Риме и в провинции, водились свободные деньги. У поэта была действительная любовь и воображаемая бедность. Хорошее сочетание, куда лучше обратного.
Кто сказал, что страсть не может быть умной? Разве бесхитростность – обязательное условие любовной лирики? Разве искренность и убожество – одно и то же? Чем были бы стихи влюблённого, но не учёного Катулла? Жалким сентиментальным лепетом или прямой попыткой соблазнить. Вообще не бывает неучёных поэтов, бывают поэты, учёность скрывающие. А Катулл слишком презирал публику, чтобы что-то от неё скрывать.
Каким бы спокойным и будничным ни было время, а поэт всегда ощущает себя на сломе эпох, когда же слом эпох ощущается даже самыми примитивными натурами, поэту только и остаётся, что говорить о мелочах, презирая высокопарность пророков и моралистов. Молчание – тоже своего рода поэтическое высказывание.
Так всегда бывает на исходе любовного чувства:
Лесбия, так когда-то мной любимая, блудит теперь по подворотням!
Тот, кто не проклинает возлюбленную после разрыва, тот и не любил её страстной, страшной любовью.
Свадебные песни Катулла – это тоска о неслучившемся браке с Лесбией, хотя трудно было бы представить себе судьбу горше. Да что судьбу? – такая свадьба стала бы катастрофой всемирного масштаба. Все те ужасы, которые описывает Катулл в финале поэмы о бракосочетании Анхиза и Фетиды, – это о возможных последствиях собственного проклятого союза.
Ныне ж, когда вся земля преступным набухла бесчестьем
И справедливость людьми отвергнута ради корысти,
Братья руки свои обагряют братскою кровью,
И перестал уже сын скорбеть о родительской смерти…
<…>
Мы отвратили от нас помышленья богов справедливых;
Боги оказывать честь не хотят уже сборищам нашим,
И не являются нам в сиянии света дневного.
Прошли те времена, когда боги благословляли странные союзы, прошли те времена, когда, не опасаясь жесточайших кар, можно было обвенчать земное с небесным, прошло то время, когда любовь была благом и вела к благу. Теперь страсть не приносит счастья, зато расплата за неё скорая и страшная.
Вся поэзия Катулла – это запинающаяся, заплетающаяся история любви. И совершенно не важно, кто эта Лесбия – та же Клодия Пульхра, у которой умер воробышек, или уже другая, другие Лесбии. Как три Катулла пребывают в единстве, так и все возможные Лесбии – одна в одной – отражаются в глазах и украшениях друг друга, составляют дурную бесконечность любви, справиться с которой может только поэзия, но не справляется.
А эпоха не справилась со свободой, вольноотпущенники перебесились и с восторгом приняли тяжелейшее иго: новую власть и новую веру. Жить на вольном воздухе опасно и неуютно.
А Катулл? Он, во всяком случае, успел умереть, не сорвавшись в гражданственность, морализаторство, религиозность и благочестие.
Ну что ж? Ещё ли медлишь умирать, Катулл?
Зобатый Ноний восседает в курии;
Ватиний без стыда клянется консульством;
Ну что ж? Ещё ли медлишь умирать, Катулл?
Катулл смог умереть сам по себе, своей, частной смертью, не нуждаясь в понуканиях Нония и Ватиния.
По большому счёту всё творчество Катулла очень точно описывается пушкинской фразой из письма к Вяземскому: «Но элегическую <…> позволено сказать, когда невтерпеж приходится благородному человеку». Да и здесь умолчания, троеточия, как будто если полностью процитировать Пушкина, небеса разверзнутся, бумага вспыхнет синим пламенем. Радуйтесь, гоголевские Дама приятная и Дама, приятная во всех отношениях, вы победили: эта тарелка, филология, цензура не воняет, а плохо себя ведёт! Ни слова, чтоб от сердца, чтоб зазвучало, как у Катулла:
Pedicabo ego vos et irrumabo
Поэт, публицист. По образованию – математик. Публикации в журналах и альманахах «Новый мир», «Prosodia», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Перископ-Волга», «Кольцо-А», «Дегуста», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Сетевая словесность», «Изящная словесность», «Клаузура», «Русский колокол», «Точка зрения», «9 муз» и др. Лауреат конкурса «Золотое перо Руси». Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник». Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки».
