II место в номинации «ПОЭЗИЯ»
Наш
Этот город мал, будто тесный лифт,
врезан в камень, рыбен, невесел, и
без таких, как мы, он слегка горчит,
дурачин.
Без таких – под арками никого,
шинный визг слышнее, чем грохот волн,
и совсем никто не жует сирень,
скукотень…
Мы, балбесы, пузом на парапет,
воробьиный рой тарахтит в крупе,
не молчи, толкайся и ты, старик,
чик-чирик.
И твоя рука – на моей руке,
и портвейн болтается в рюкзаке,
по воде идут караси и кит,
чудаки.
Корабли нашей гавани там и тут
рассекают рострами пустоту,
режут вены рек, и наутро – в путь,
не вернуть.
Эта ночь хмельная белым-бела,
пляшет снежный пух, и один атлант
озорно качает второй этаж –
тоже наш…
У таких, как мы, в голове салют,
я горбушку «дарницкого» солю,
ты пускаешь дым над моим плечом,
дурачьё.
Этот город стар и почти забыт,
он под небом есть, но не голубым,
кто спасёт его от седой зимы,
только мы.
Белая дева
Тесно в кубике кухни, под конусом жёлтого света,
где в дыму, над плотвой безголовой, соседки бубнят,
где зеркальна и слёзна – поскольку бесстыдно раздета, –
крутобёдрого лука фигура волнует меня.
Вознесенский проспект за стеклом неумытым грохочет,
то ли трубы прорвало, а то ли асфальты кладут.
Я жую волосинки укропа и требую: отче,
не покинь меня в этом прогорклом плотвичном аду.
Полотенцем спелёнаты банки багрового лечо,
батарея по-зимнему шпарит, змеино шипит.
У окна ни курить, ни в живых оставаться не легче,
чем вблизи раскалённых чужими обедами плит.
Вот и пушечный выстрел от дня оторвал половину.
Я в обрывках дневных, несомненно, сгорел бы дотла,
но внизу по проспекту, юна и как будто невинна,
белотелая дева шагает в чём мать родила.
И дома открывают глаза, их высокие своды –
словно спины счастливых котов. Перегуд на Неве.
Поднимаются над парапетами тёмные воды,
растекаясь по свежей обшивке асфальтовых вен.
Я ревную её, безодёжную, к смуглым рабочим,
колокольному звону и ветру, несущему грипп,
и к тебе до озноба ревную, неслышащий отче,
угасая в горячем краю обезглавленных рыб.
Запускаю ей вслед с трёхэтажного берега невод,
набиваются в сети крикливые птицы-скворцы.
Я у кухни в плену. Но я вижу, как белая дева
мой объезженный город, нагая, ведёт под уздцы.
* * *
Мой катерок, как свежий тромб, в канале
застрял, и жизнь вот-вот сойдёт на нет.
На берегу шумят, врача позвали,
да то ли рано, то ли не ко мне.
Каких-то женщин крашеные лица
с разинутыми ртами – над водой,
и город, неприкаянный, пылится
под брюхом тучи старчески седой.
Канал вот-вот накроет ветхой тканью
тумана, убежавшего с Невы.
В молочный омут неизбежно канут
прибрежье охраняющие львы.
Взбренчит трамвай, мучительно и тонко,
на Каменном сломает ногу чёрт.
Мой катерок бездомной собачонкой
уткнётся в чей-то равнодушный борт…
Мигалка скорой, хрип экскурсовода,
огонь, не согревающий гранит.
Украдкой мелочь я бросаю в воды,
чтобы меня запомнили они.
* * *
Жив, курилка, куриная слепота,
дышишь, дымишь, тащишь в постель кота,
в дом – шурупы, гайки и ледорубы.
Кто придумал, что ты отошёл в иной?
Вот же ты, есть, я вижу тебя в окно,
вот, целу́ю, даже как будто в губы.
Я дурная, я слышу твой каждый шаг:
ходит бычок, раненый, из стишка,
и вздыхает. Осень, кардиограмма,
листья в стену – то-точками, ти-тире,
россыпь белая, горькая на ковре,
что ж ты, глупый, неисправимый самый.
Кто наврал, мол, откинул твой друг коньки,
в чёрный платок, вой и блины пеки.
Я вздыхаю, со́нна и легкокры́ла.
Всякий раз, как подумаю «милый друг»,
лезет стрелами яркий зелёный лук –
это память, а не поминки, милый.
В крике чаек, молчании тополей,
белом сухом, белой сырой земле,
в том, как кошка лапу к погоде лижет…
вниз бросаясь, отшагивая назад,
выросший лук срезая, закрыв глаза,
где-то рядом я тебя вижу.
Вижу.
* * *
Серебряной нитью коса прошита:
стежок, остановка, потом второй…
И кольца не лезут, и карта бита,
и, битая, выброшена в ведро.
В отсеках квартирных редеет стая,
сужается взлетная полоса.
Как мартовский снег незаметно тает
штрихами размеченная коса.
И если её заплетают туго,
до боли, до выкрученных висков,
беспамятный ветер приходит с юга –
он голоден, весел и бестолков.
Он белые швы задувает споро –
под прежний, ещё не забытый цвет.
И ты, просто так, получаешь фору
на сколько-то тихих счастливых лет.
* * *
Вы, юного лета дети,
сурепки и медуницы…
В закатном июньском свете
оливковы ваши лица.
И руки лучисто тонки,
и хлебно теплы макушки.
Растрёпанные девчонки,
невянущие старушки…
Поёт у дороги славка
о том, как густеют травы.
Румяное солнце плавко,
а камни в пыли шершавы.
Горбатых теней штриховка
лежит на земном подоле…
И хочется стать полёвкой,
и затеряться в поле.
Хорошо
Брызнуло солнце лимонным соком,
тени дрожат на полу веранды.
Если смотреть вот отсюда, сбоку,
видятся море и горы Анды.
В дедовых брюках кошка Марыся
лижет живот, переев сметаны.
Дед, после стрижки вчерашней лысый,
спит и не гонит её с дивана.
Сто выходных (или двести) дали
папе. Сказали: езжай на дачу.
Вон, возле двери, его сандалик:
папа ушёл в сапогах рыбачить.
Смотрит яичница жёлтым глазом.
В тюлевой дырке – застряла, что ли? –
муха жужжит, как мотор Камаза.
Я отпускаю её на волю.
Мамины сливы кипят в кастрюле,
чтобы сдружиться и стать компотом…
Всем хорошо в золотом июле,
утром проклюнувшейся субботы.
Елена Шумара
Поэт, прозаик, член Союза писателей России, доцент Санкт-Петербургского педагогического университета. Лауреат национальной литературной премии «Рукопись года» и премии им. Виктора Голявкина (за роман «Если я буду нужен», «АСТ», 2021). Лауреат Международного литературного Волошинского фестиваля, Международного конкурса рассказа им. В. Г. Короленко и Литературной премии ДАНКО. Стихи и рассказы опубликованы в сборниках издательств «АСТ» и «Северо-Запад», литературных журналах «Атма», «Аврора», «Дон», «Дружба народов», «Изящная словесность», «Лиterraтура», «Формаслов» и др. Член жюри и ведущая семинаров международных и всероссийских литературных фестивалей. Лауреат Международной литературной премии имени Юрия Левитанского (2025 г.)
