* * *
Снег плясал, бесновался в объятиях тьмы
и метель под серебряной крышкой зимы,
закипая, плескала свой дымный отвар
в подворотни домов, захлестнув тротуар.
Снег летел, торопясь залепить до утра
этих улиц названья, домов номера,
чтоб из хаоса белого утром возник
безобразного города чистый двойник.
Снег метался по улицам, падал, взлетал,
заполнял серой кашей ослепший канал.
И сквозь саван непрочный, сквозь ветер и снег
проступал всё ясней девятнадцатый век.
Возникал наяву уничтоженный мир —
серебро, позолота, барокко, ампир.
Даже блочных коробок уродливый бред
был лепниною снежной роскошно одет.
Снег кружился над городом в небе пустом
и антенна на церкви казалась крестом.
И на этом кресте был навечно распят
Петербург, Петроград, Ленинград.
* * *
Олегу Охапкину
Среди полночной стрекотни существ незримых
вдруг ужаснёшься – как они проводят зиму?
Когда безмолвием объят весь мир подлунный,
где эта армия цикад живёт бесшумно
и прячет простенький мотив от всех на свете,
под слоем снега схоронив рулады эти?
Где затаилась красота? В пустоты? В щели?
Какие тайные места мы проглядели,
пещерный опыт затаив внутри сознанья,
себя навек отгородив от мирозданья?
Не плач. И слёзы оботри в преддверье стужи.
На всё, что знаешь изнутри, взгляни снаружи.
Никто нигде и никогда не ставил точку.
Слоится воздуха слюда и оболочка
сползает, больше не нужна, как слой хитина.
Ведь лишь душа обнажена. Лишь сердцевина.
Нас время пестует. Оно почти бесплотно,
пока в себе заключено бесповоротно
и бесконечно, словно взгляд в такие дали,
где нет препон и нет преград. И жизнь – в начале.
* * *
Тот чудак возле кромки прибоя
принимает за отзвук тоски
стоны чаек над тёмной водою.
Вот ведь — плачут почти по-людски.
Столько собственной боли и страсти
он вложил в этот жалобный крик,
что уже понимает отчасти
их нехитрый гортанный язык.
Всё пройдёт. И была ли причина
горевать? — Можно всё позабыть,
воркованием жить голубиным,
воробьиным чириканьем жить,
чтоб однажды в ночи, засыпая,
расквитавшись с нехитрой бедой,
вдруг услышать — всё так же рыдают,
плачут птицы над чёрной водой.
* * *
Мелодии горькая завязь —
всей жизни моей продолженье.
О, если бы только не зависть
к природе, утратившей зренье,
когда, затопляя округу
невнятицей истинной боли,
почти повторяя друг друга,
смыкаются небо и поле.
Что толку в ночном причитанье?
Какого ты ищешь спасенья?
Стихи на едином дыханье
почти не имеют значенья,
а их необычная смелость —
боязнь пустоты и застоя.
Минуй нас смертельная зрелость
и слово, — уже восковое.
О, эта волна звуковая!
Обманет. Конечно, обманет.
Но всё-таки, страх заглушая,
нахлынет, низринет, изранит,
потом подойдёт к изголовью
с любовью, даруя отсрочку,
и значит, ты жив, если кровью
забрызгана каждая строчка.
Спроси — для чего? Я отвечу,
что смысла и нет, и не будет.
Поэтому всё человечье
мне чуждо. Пусть кто-то осудит,
но я не умею иначе
любить. И любое прозренье
из области детского плача,
которому нет объясненья.
* * *
Стеченье суетных недель
и, как итог, — за всё в ответе
стихи – не средство и не цель,
но способ жить на этом свете,
во тьме, в ночи, когда строка
уже тускнеет на изломе
и страшен вид черновика,
и надоело в “мёртвом доме”
гадать кто прав, кто виноват.
Глупее не было вопроса.
Неужто вывезет талант,
Когда положишь под колёса?
Ведь можно всё переиграть…
Но мне судьбу не выбирать –
уж чем богата, тем и рада.
Какой тут выбор?
Что за бред?
Его и не было,
и нет,
и быть не может
И не надо.
* * *
В компьютере файлы зависли,
но я даже этому рад, —
перо продолжение мысли,
а клавиши бьют наугад –
по сектору и по квадрату,
как “Град” по бандитской Чечне.
Любое неточное слово
Стихи – они тоже расплата,
но этот разброс не по мне.
Ветшающей жизни основа
мерцает в ночи на просвет.
все прочие сводит на нет.
И все же поблажки не требуй,
пред Господом, падая ниц
в февральское рыхлое небо,
изрытое стаями птиц.
Едины и время и место, —
со сценой смыкается зал.
Бездонная яма оркестра
ревёт, заглушая финал,
но всё же берёт за живое,
уже отметая слова,
и всё, что казалось игрою,
свои предъявляет права.
Пойми – ремесло бутафора
нисколько не хуже других.
Картон – долговечней фарфора,
И розы – поблекнут не скоро –
Они достоверней живых.
Комедия, фарс или драма, —
Меняется лишь антураж.
Недаром, снимая рекламу,
не фрукты берут, а муляж.
Средь падуг, кулис, декораций,
софитов и прочей муры –
удобней не быть, а казаться,
скрывая себя до поры,
когда, усмехнувшись неловко,
не взгляды, вбирая, а тьму,
рискнёшь полететь без страховки,
доверясь себе самому.
* * *
Над морем склоняются звёзды,
пытаясь в себя заглянуть.
А воздух…
Зачем этот воздух –
живая плебейская муть?
Зачем эта дрожь и мерцанье?
Но дышит упрямая плоть.
Зерцало к устам мирозданья
с надеждой подносит Господь.
Музыка даруется свыше,
строка обретает размер,
когда ты способен услышать
хрустальное пение сфер.
Вибрирует жизни основа
и краски поют на холсте,
и всё это – слово. А слово
не может звучать в пустоте.
* * *
жене Татьяне
Девочка на самокате,
мальчик на велосипеде
не спеша куда-то катят,
не спеша куда-то едут
вдоль по берегу, по краю
серебристого залива,
нас почти не замечая,
медленно, неторопливо…
Впереди конец июля.
Позади макушка лета.
Прокатили, промелькнули…
Почему я вспомнил это?
И залив, и тёплый вечер,
и прогулку между сосен –
Этот мир такой беспечный.
Там ещё не скоро осень.
Там я счастлив. Не иначе.
И для грусти нет причины…
Поздно вечером на даче
задремлю – всплывёт картина,
где опять куда-то едут,
растворяются в закате
мальчик на велосипеде,
девочка на самокате…
* * *
Ефиму Бершину
Это теперь «Ракеты» и «Метеоры»
мчатся по глади залива почти взлетая.
Прежде, я помню, были другие скорости –
до Петергофа ходили речные трамваи
от Летнего сада.
Целое путешествие.
Сколько ж мы плыли тогда?
Наверное, целую вечность.
Долгим всё это кажется по прошествии
жизни такой короткой и быстротечной.
Хлопья прохладной пены, чайки в кильватере.
Как они ловко хватали мои подачки –
все эти булочки, плюшки, завёрнутые матерью.
Есть не хотелось. И вряд ли, что из-за качки.
Помнишь – Самсон, разрывающий пасть шведам?
Пётр. Ну конечно Первый. Какой же иначе!
Нас приучили с детства к таким победам,
что до сих пор остаётся вера в удачу.
Как и тогда – в классе шестом или пятом
после полётов Гагарина и Титова…
Я бреду вдоль Невы,
любуюсь имперским державным закатом
и, ты знаешь, — счастлив.
Честное слово!
Виталий Дмитриев
Окончил факультет журналистики ЛГУ (1977). Сменил множество профессий – от экскурсовода в Исаакиевском соборе до промышленного альпиниста. Член Союза писателей Санкт-Петербурга, Союза Российских писателей, Русского ПЕН – центра, Союза писателей России. Автор пяти поэтических книг: «Первая книга стихотворений» (2006), «Надстрочник» (2008), «Сердцевина» (2012), «POST SCRIPTUM» (2016), «Складни» (2020). Впервые опубликовал стихи в журнале «Нева» (1976). Печатался в журналах «Стороны света» и «Континент», а также «Дружба народов» (1989), «Знамя» (1992), «Новый мир» (2000), «Изящная словесность» (учредитель журнала), «Паровоз». Участник группы «Московское время». Лауреат премии имени А.А.Ахматовой (2007). Победитель литературного конкурса «Свобода слова» (2013).
