* * *
Снегу в чёрном течении равен,
Солнцу в синем свечении рад,
Чуешь песню полей и окраин,
И она тебя чует, камрад.
Это гимны невидимых соков –
Стали гибкими ветви на вид,
Накрывают легко и жестоко –
Ужасайся весне, индивид!
Всё известно, измерено, было,
Но сирена сквозь галочий гвалт –
Если нас до сих пор не скосило,
Не придумывай, кто виноват.
Доставай телогрейку из ниши
И резиновых пару сапог.
Выше, выше, безудержно выше
Будет лето без наших тревог.
Ни дурманящих снов Одиссея,
Ни военных сирен над тобой.
Отражается в луже Рассея –
Чистый шёлк, голубой, голубой.
* * *
В отечестве моём голодных нет…
К. Кравцов (очень давно)
– В отечестве моём голодных нет.
– В отечестве твоём полно голодных.
Давай боготворить настольный свет
И тасовать словесную колоду,
И рассуждать на голубом глазу
О горестях иных иного лета.
И оросит послушную лозу
Слеза не голодавшего поэта.
…В отечестве твоём довольно мест,
Где завсегда обед по расписанью.
Макар гонял телят, водил Сусанин
По краю сцены в музыкальный квест –
Не под арест – под пули и в сказанья,
Но пусть его – застолье впереди.
Кому омлет, кому опять лазанья
Голодных нет – и не было, поди.
Прости меня. Твори свое кино.
Да будет так – по мороку и слову.
В отечестве твоём всего полно.
Да будет хлеб.
И дойные коровы.
И манна всем, кому не всё равно.
* * *
Звенит проклятый зуммер
И дырочку сверлит.
Сегодня Лазарь умер!
Поплачь о нём, пиит!
То бойня, то проказа,
То кровь из-под колёс.
Сегодня умер Лазарь
Взаправду и всерьёз.
Полотнища несите,
Целуйте брата в лоб…
Не спас его Спаситель
И пасть разинул гроб.
Поплакать и смириться,
И как-то дальше жить.
Несчастные сестрицы.
Но нам-то что, скажи?
И я теряла брата.
Ты батю хоронил.
А мать моя распята
У трёх родных могил.
Распят крестом вороньим
Небесный водоём.
Мы что ни день — хороним
И что ни ночь — поём.
А в песнях стынут вёсны,
Уключины скрипят,
И сахарные звёзды
К подножию летят –
Субботней канонадой
К братишке моему
На выходе из ада
По Слову одному.
* * *
Я птица Жар. Меня кормить с ножа,
Мой миленький, не стоит и пытаться.
Я упорхну с любого этажа
Твоих передовых импровизаций.
Не помышляй серьёзно обо мне!
Варю компот из яблок молодильных.
Ну всё, пока.
Кастрюля на окне.
Что не допьёшь – поставишь в холодильник.
* * *
Чему я смеюсь, безумная,
какой возвещаю лес?
И кто мне колючим зуммером
сигналит о чём с небес?
О чём говорят прохожие
в сумятице городской?
Предай себя в руки Божии –
и будет тебе покой.
Здесь ладно всё да отлаженно,
колёсики-огоньки.
А рядом – прозрачно-ладанно,
и чётки падут с руки
в печаль мою, в травы жухлые,
в гофрированный картон,
в улыбку солдата жуткую,
в отчаянный вальс-бостон.
Он тоже смеётся, раненый, –
у стеночки перекур.
И хватит ему страдания –
и сентиментальных дур.
Гармошку сейчас продует он
губную – от табака
И зуммером заколдует он
впригдядочку свысока
меня несказанной сказкою,
тоску осеней иных –
забытых, убитых, ласковых,
непрожитых, золотых.
* * *
А волка сколько ни корми –
Он человек лесной.
Он не гнушается людьми,
Он просто им не свой.
И вой не вой – ему дана
Карминная луна.
Как звери шли на водопой –
Проходят времена.
А люди верили в судьбу
И блюдечко несли
Для волка с пятнышком во лбу,
И верили в рубли.
А он вороньим молоком
Влеком – в дремучий лес.
Он понял всё ещё щенком
И вовремя исчез.
В полночном шёпоте травы
Мелькнёт косая тень.
Рабы не мы, рабы не вы.
Но он – вчерашний день.
Он волк, и я ему жена,
Он человек лесной.
Взошла карминная луна
И пялится войной.
* * *
Господи, ну зачем ты сюда идёшь?
Солнечный ослик чётко шагает прямо,
Как заведённый. Брось же его – и в дождь,
Долгой дорогой к морю, туда, где мама
Лодку тебе укрыла под сенью ив,
Ветер заговорила, чтоб был попутным –
Что тебе до осанн оголтелых их,
Что тебе до восторгов, не знаешь будто:
Через всего-то годиков тридцать семь
Город святой спечётся сплошной коростой.
Господи, мы же звери, уйди совсем –
По морю, морем, небом, Тебе же просто!
Нынче осанна – завтра распни-распни.
Хлеба и зрелищ, да посытней-покруче.
Вот он стеной белеет – так поверни,
Мир обречённых тщетно Тебе поручен,
Землю не уберечь от её могил,
Воздух – от вопля, воды – от смертных Курсков.
Ливнем уйди по крышам, впитайся в ил,
Облаком стань до срока для тех, кто в курсе.
Господи, не могу я Тебя встречать.
В спину смотрю и миро травлю слезами.
Солнечный ослик – лодочку раскачать,
Посланную за нами.
* * *
Дирижёры живут дольше всех.
Окунаются в музыку, взмывают в незримые выси
и машут руками – движенье, движенье!
Это полезно, и долго живут.
А самые грустные люди – конечно, клоуны.
Наверное, они умирают от грусти рано и незаметно,
а вместо них выходят на арену костюмы и маски,
и весь мир грубо хохочет, не почуяв подмены.
Я проснулась сегодня и быстро подумала это – про дирижёров и клоунов,
а ещё про бокситовые рудники,
где у всех мужиков виброболезнь
и они очень рано уходят на пенсию и пьют водку.
Тёмно-красные терриконы,
тёмно-красная пыль под ногами –
это боксит, боксит, и хочется дышать через платочек.
Я однажды ночевала в семье такого пенсионера,
у него тряслись руки после отбойного молотка – «мясо отходит от костей»,
у него были две дочки – Регина и Анечка,
и очень красивая жена с толстой попой, длинной светлой косой
и карими очами на личике фарфоровой куклы.
Регина и Анечка жили в одной комнате, я никогда больше не видела такой детской:
две одинаковые кровати с узорчатыми покрывалами,
возле одной – свёрнутый в трубочку коврик для намаза, это Анечке,
возле другой – икона Богородицы на тумбочке –
Регина читает молитвы и утром, и вечером.
«Их должны были назвать наоборот!» – думала я,
а папка их едва шевелил языком: да пусть веруют как угодно,
тут мать рулит, а по мне были б сыты и хорошо учились!
И почти не тряс руками – он в дозе, ему полегче.
Они хорошо учились, мама их плакала по ночам,
потому что отец снова пьян и всегда болеет,
я не помню – как его звали, русское имя было или татарское,
но точно двойное, кажется – Советский Союз.
За окном высились мёртвые тёмно-красные горы и утекали девяностые.
«А если б снова родиться – кем бы ты была?» –
спросила меня темноокая красавица, когда все уснули.
Я завела речь про художника, про студию со стеклянным потолком,
чтоб у меня – мольберт, запах краски, а сверху – ливень.
А сейчас бы сказала: родиться бы мне чабаном.
Идти и идти большими лугами на фоне живых гор, что копят молчание, как самую главную музыку,
и чтоб небо моё надо мною – огромное, яркое.
Я иду и смотрю: отражаются в небе овцы мои, э-ге-гей!
* * *
А в городе кошек собаки живут,
Весёлые Божие дети.
Они мимо окон идут и идут,
И кошки мои на рассвете
Взирают сквозь тюль на собачью беду,
На радость бездомного лета,
И я мимо окон иду и иду
Той жёлтой дворнягой и этой.
Я переживаю межрёберный страх,
И, лапами перебирая,
Обычное ав в запредельное ах
Бессовестно переминаю.
Я не выбираю – присниться кому,
Я медленно землю читаю,
И замерли кошки в дремучем дому.
И движется ангелов стая.
* * *
Разноцветные облака надвигаются гарнизоном связистов
Плывут сквозь меня, я контур, не замечают,
Я сама только что проплывала с такой же ленью
Неумолимой мимо берёз – желтеют! – сюда, на гору.
Озеро бирюзовой полоской, внизу, еле видно,
Сегодня оно – изолента.
Вот так и поверишь, что лето всё-таки было.
Жара напоследок, один день, смотаю в катушку.
Я вилась вокруг языка вон того колокола –
Прибрежного, нашего, ты знаешь,
Ты тоже звонил – много раз, с работы.
Сутки врозь – привычные ломки.
Но надо плавно. И надо сильно.
Я была тетивой и луком.
И лук для плова превращала сначала в стекло, а потом в золото.
Я шла, и правая рука – тяжко, пакет пятёрочный —
Не знала о длинной нити чёток в руке левой.
Я оставила букву в этой траве,
Букву «Я» – пусть желтеет листочком, одним из,
Не замечу, пройдя здесь снова…
Мне говорили – девушка,
Мне говорили – матушка,
Мне говорили – женщина, вы выходите?
Мне говорили – Снегурочка (сосед, почему-то)
И ещё – деточка (старая монахиня, облачные ватки вместо глаз),
И ещё – мама, мама, мам, ну мама, мам, мам…
И вот облако. Нет, не из тех, — ночное,
Подушка – раскинь уши, лиса, вытяни лапы,
Забудь всё, колокол спит, и кузнечики скоро смолкнут.
Но звони же – думаю, засыпая,
Ну звони же – если не спишь в своей будке охранника,
Звони!..
— Спи, лисичка. (Сквозь дождь за окном)
— Спи, лисичка. (Кузнечики смолкли)
— Спи, лисичка. (Ты-то знаешь)
Едва успеваю ответить «Целую тоже…»
И накрывает август
Душным хвостом.
* * *
Люди боятся, как будто бы смертны.
Люди страдают, как будто бы живы.
А варианты у смерти несметны.
А на ладошке все линии кривы.
Медленно, медленно чайник вскипает.
Я заварю, но уже расхотела.
Осень приходит на ощупь, слепая.
Под ноги листья, как тело на тело.
Так бы и жить. Но уже не умею.
Небо раскосыми прядями тает.
Кукле виниловой завтра на шею
Бусы рябиновые намотаю.
Снова приснится большое движенье –
Люди под вытекшим солнцем, скитальцы.
Это не ягоды, это мишени,
Все до единого, даже китайцы.
Катится ночь и шевелится трасса.
По ярославке всегда оживлённо.
Вот и выходим из танца, из транса
В тайную живопись первых пелёнок,
В перерожденье до птичьего лёта
К лику умытого Божьего сына,
К первой свободе бессмертного лета,
Где тополиные тени косые.
* * *
Разлюби меня, расчеловечь,
Извлеки из гирлянды двуногих.
Я трава. Буду брошена в печь.
Я затем и расту при дороге.
У тебя ни двора ни кола.
Но возьмёшь и построишь жилище,
Чтобы я не напрасно ждала,
Там и будет моё пепелище.
Мой шершавый листок нарисуй
В виде рыбки, и лодки, и глаза
На стене. Уколю на весу,
Ты шепнёшь машинально: «зараза»,
Глаз моргнёт, лодка дрогнет веслом,
Рыбка скажет заветное слово.
В этом мире, как в доме на слом,
Всё всегда начинается снова.
Самосевом летят васильки,
А пожарища – те ещё свечи.
Ты из сердца меня извлеки
И запрячь вместе с сердцем далече.
В тень крылатую, в сумрачный скит.
Что за пламя тебя догоняет?
То гирляндами город гремит
И любить навсегда призывает.
Это печь, это призрак беды,
Это дикое солнце распада.
Я трава. Я живу у воды.
А подробней – не надо, не надо.
Я расправа, растрата, тюрьма,
Запали меня, жги, защищайся!
Дымка, музыка, недозима.
Сделав круг, лепесток, возвращайся.
* * *
Ну так что же? Берём и чистим, берём и режем.
Это те же простые числа, но только реже.
В смысле, тянешь воздух, дышишь, как перед смертью.
Он разрежен просто, оркестрик с прогорклой медью.
На стальной нажим, на память, на крышку гроба –
Я гляжу на жизнь, перед жизнью дышу огромной.
Протираю стол, пусть будет светло и чисто.
На двоих нам сто и хвостик – простые числа.
Напророчили – не убудет, пребудет в чане,
сыновья и дочери, квас в окрошке, вино в стакане.
Прочитали, что смерти нет, пропустили мимо.
На ступенях – свет.
Немыслимый, неделимый.
* * *
Среди миров, в рождении светил
Вечерний свет моё скрывает имя –
Не потому, чтоб ты меня любил,
А потому, что холодно с другими.
Не потому, что я люблю тебя,
А потому, что запахи чужие
Мне не нужны в мерцании дождя
И в переплёте вешних сухожилий.
Среди миров разлито молоко.
И ни звезды, ни холода, ни зноя.
А мы во сне – и движемся легко.
Всё потому, что меркнет всё иное.
* * *
Узнать, что балерины курят,
Что мама делала аборт –
Страшней, чем шёлковые кудри
Спалить на свечке без забот,
Остаться без коня и крова,
До дна кредитку обнулить,
Вернуться с моря без улова –
С одним желанием свалить.
Бери шинель, пошли отсюда.
Здесь всей-то святости – война.
Черны кресты, пьяны Иуды,
А ты не понял ни хрена,
Когда слагал приветы небу
И чтил божественный балет,
В нечеловеческую небыль
Себе оплачивал билет.
Очнуться целой под прицелом,
Ладонью погасить свечу
И мёртвым снегом – белым, белым! –
Живых оплакивать хочу,
Стать санитаркой-звать-Наташкой,
Я распашонка – не шинель.
От чёрных птиц до рукопашной
Раскину снежную постель.
В седьмом поту, в шестой палате
Тебя настигну – и уйду,
Как вертолёт на перехвате
И как черёмуха в меду.
Шагаю, ложкой снег мешая.
Я – ночь тиха, и я сильна.
На ёлке призвуком трамвая
Звенят иные времена,
Где папа с севера приедет
И самый сладкий новый год
Закружит с грацией медведя,
И мама песенку споёт.
* * *
Ах ты моя колыбель! Кружевная, пепельная
Замершая метель,
Полотно мелкопетельное.
Я наклонюсь: а что под пологом, что там понизу?
Люлька модели «Русь» – то ли по небу, то ли по лесу.
Я подышу на днище её дощатое,
Жёстко – да по любви спалось мне и снилось всякое.
Ах, кружева мои, ледяные ереси,
Гой-еси воробьи, все тропинки, ели все,
Гой-еси, добры молодцы, злые девицы,
Семя со дна зимы прорастает деревцем.
Вот и стоишь, как лишняя запятая.
Тишь моя, тишь – всевышняя, золотая.
* * *
Тополя стремительно желтеют,
Так и рвутся в пропасть сентября.
Жизнь моя – прекрасная затея,
Несмотря на… В общем – не смотря.
Откровенен, охристо-узорчат
Короткометражный боевик.
От кровей ли, кровель – только зорче
Различаешь неба каждый миг,
Каждый вдох в желтеющем просвете –
Ветер, ветви, вечность, веера
Вечеров, где жили мы как дети
Вот недавно, вот позавчера.
Не смотри. Кругом одна чужбина.
Странники не ведают гнезда.
А в окне – кровавая рябина.
Вот о ней не буду никогда.
Наталья Разувакина
Поэт. Публиковалась в литературных журналах «Новый мир», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Плавучий мост», «Кольцо А», «Урал», «Алтай», «Дальний Восток», «Дети Ра» и др. В 2018 г. стала абсолютным победителем в международном конкурсе русскоязычной поэзии «45 калибр». Автор четырёх поэтических книг.
