МЕТЕМПСИХОЗ
Рыбой я был и цветком, и девушкой нежной…
Эмпедокл
Наверно, в прошлой жизни был я рыбой.
И девушкой. А может и цветком:
подснежником над льдисто-талой глыбой,
неуловимо схожим с плавником
и рыбьей костью утром бледно-синим.
Но это лирика, а есть один вопрос:
кто сам-то я в цепи метаморфоз
и для чего? Вот нет меня в помине,
но если был – куда же я истёк?
Зачем, скажи, дожди идут в пустыне,
где только камень, камень и песок?
Забавно плыть, застряв в чужом сюжете,
цветком, девицей, рыбой, наконец,
дивиться, жабры выпростав из сети,
и глиной быть в руках Твоих, Отец.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Что я на свете видел,
кроме весенней тундры?
Прутики в снеговине,
вечер впадает в утро.
Замерло блудным сыном
солнце её пропащее.
Снег по оврагам стылым,
дёсна кровоточащие.
1987, Ленинград – Воркута
И НАЗЫВАЛАСЬ ТА ЗЕМЛЯ ЯМАЛ…
…яко земля еси и в землю отыдеши.
Бытие
И называлась та земля Ямал,
но говорить я власти не имел
и имени её не называл.
Оленьих улиц плыл дощатый мел
под звёздами до дна промерзших вод,
текли лучи как мачты корабля,
и ночь стояла в мире третий год,
и не имела голоса земля.
И всё на дне лежали мы с тобой,
и, словно вдовий белый хоровод,
текли лучи безмолвною мольбой
под звёздами до дна промерзших вод.
И называлась та земля Ямал,
и свет бродил, сжимался, но не мерк
окрест земли, и снег не уповал,
и вечный холод власти не имел.
ПАРАСТАС
Страстной седмицы холод колокольный,
шаги в саду, светильники и колья,
Иуда, что пришёл для поцелуя…
Здесь то метёт, то льёт напропалую
и мокнут, словно в Чаше, в общей яме
избранники, и свет течёт из ям,
незримый нам и видимый не нами,
и бледно-голубое бродит пламя,
занявшееся бездны по краям.
Играли в бисер Моцарт и Сальери,
играли в бисер, а сыграли в ящик,
на шконках сидя. Но, по крайней мере,
две райских песни – мы-то что обрящем
в норе своей – в Платоновой пещере
с волшебным фонарём её ледащим?
Но так светло, так голо в этом сквере –
безмолвном, отрешённом, предстоящем…
* * *
…глас хлада тонка, тамо Господь.
3 Цар. 19:12
Луч в зимнем храме – зимнем и пустом –
пошагово врачуемые своды…
Гнал духов зла молитвой и постом,
ломал себя ревнитель в оны годы,
но надорвался, выгорел, угас,
зане не той касатик был породы,
не глина даже – пластик, плексиглас,
и смыли домик хлынувшие воды.
Но тонкий холод, веявший и в нас…
НЕОФИТ
Так в Вифлееме ищут повитух,
так смотрит из гнезда замёрзший пух,
игла вот так вытягивает мозг
из позвонка младенческого, так
в воронку света вглядывался Босх,
так ищешь ты себя, но ты иссяк
в стране калик, сиделок площадных,
свечей в сугробах, в пропастях земных.
Уже никто и звать тебя никак,
паломник в горний Иерусалим,
уже не плоть и кровь, ещё не дух,
ты прозреваешь, по ветру носим,
что Град Святой всего-то, может, в двух
шагах, но ты-то кто? Летучий прах.
И вязок воздух, снег непроходим,
и стынет, застревая в облаках,
рассеянная вязь бессвязных зим.
РЕБРО
И резкость моего горящего ребра…
О. М.
Меняла торжищ выморочный срам
на морок боен истово и стадно
страна, и шла, как девка, по рукам,
и керосин по-дантовски наглядно
зяб, как миндаль, сквозь гам и тарарам,
и стыла явь ледащая, овечья:
лучины смоляные, глушь да мша…
Щегол, тюрьмой пропахший человечек,
умоешься из звёздного ковша
и канешь, одержимый русской речью,
но в дёгте добросовестном труда
над гноищем, где влаги не исторгнешь,
горит ребро. И красная вода
сбирается в пробитые пригоршни.
ИЕРУСАЛИМ
«Прозябла, яко крин, пустыня-мати» –
на этом языке не говорят.
И дай им Бог. И ладно. Исполать им.
Иди, куда глаза твои глядят,
по веткам свежесрезанным, осляте.
Вот твой Сион. И пусть себе горят
имперские орлы на месте святе,
менялы, прорицатели галдят.
Икон в избытке, ладана, распятий,
но нам с тобой не в ярмарочный ряд –
довлеет нам Господней благодати.
Рябит в глазах от горлиц и ягнят,
и время уклоняться от объятий.
ПЕРЕД ПАСХОЙ
Ты завершаешь земную природу
в тундровых мхах исчезающим лесом,
грузится нищенский скарб на подводу,
явь проступает морозным замесом
слабых лучей вкруг Твоей плащаницы.
Кто я такой, чтоб слагать Тебе оду?
Лилии там или талые птицы
в воду уходят и смотрят сквозь воду?
Всё прояснилось к концу. Прояснится.
Снег по ночному летит переходу
и проступает орнамент по своду,
к Пасхе отмытому: просеки, лица…
ЛЕВКОИ
Памяти Николая Клюева
Проступит даль забеленною кровью –
занявшиеся жатвой небеса,
небесных птиц и рыб морских становья
и пёрышко жар-птицы на весах.
Там для рубах небесного покроя
впотьмах исходит нитями зерно,
и снег ли там скрипнет, веретено,
но посмотри, всё белое какое!
Расстрел в затылок, как заведено,
и в избяном раю твоём левкои
впрядает солнце в мёрзлое рядно.
КАПЕЛЬ НА ТРАМВАЙНОМ КОЛЬЦЕ
Васе Галюдкину
Ангел хранитель больниц и гимназий,
первые ветреные хризантемы…
Помнишь тот солнечный обморок, где мы
с материка дожидались оказий,
сын мерзлоты, мерзлоты и богемы?
Пир всеблагих, лицезрящих системы
сбой роковой, наши мёртвые петли:
в штопор срываешься – Ангел-хранитель
стелет соломку, а призваны, нет ли…
Вот и допрыгались: плавают нити
рваной цепочки, миндаль зацветает,
облако тает, душа отлетает,
а воробьи на библейском иврите
славят апрель, мол, взгляните, взгляните!
Смотрим на девушек, Лазари-сидни,
прах на спирту, отморозки и лохи,
спим на ступенях, и лестницы – сини.
Что как не сопли весны-распустехи
лирика наша? И что мы забыли
в этой губернии, лошади в мыле,
псы, под столами ловящие крохи?
Всё только проблески, беглые звенья
солнца в предсмертных промоинах зренья.
Или посмертных уже, выпивохи?
SELVA OSCURA
На середине жизни мы в смерти.
Пасхальный гимн, XIII век.
Утратив правый путь во тьме долины,
Увидеть, продираясь через лес,
Как маленькие лютни, мандолины,
Висят окрест те в платьицах, те без:
Крючки и кружева, ручьи муслина,
Бегущие в страну святых чудес –
Небесных тел – сквозь наши палестины.
Боярышник, куда же он исчез?
И что мне делать, брат мой лебединый?
Утратишь разум (слаб его замес)
И пьёшь ручьи замёрзшего муслина,
Крючки глотая: в платьицах и без
Текут светила – лютни, мандолины –
И в смерти мы. И солнцем залит лес.
ШТУДИИ
1
То рыбка золотая, рыба в кляре,
Построится в потешные полки
В садках епархиальных канцелярий,
То вырванные с корнем позвонки
Блеснут, а зря их вырвали, не зря ли –
Не задают вопросов в той среде,
Где строгий рай Твой строг как колумбарий.
Поговори со мной о ерунде –
О воробьях (две штуки за ассарий),
О вкривь и вкось пошедшей борозде,
Фонариках расстриг и прочих парий,
Из лесу выходящих по воде…
2
Проснёшься – снег. Очки впотьмах нашарив,
Выходишь в сеть, висишь, незнамо где.
Заметены волокна полушарий
С козявками в светящейся слюде,
А там, во тьме, не счесть, поди, аварий…
Поговори со мной о ерунде:
О воробьях (две штуки за ассарий),
О вкривь и вкось пошедшей борозде,
О ком-нибудь из лузеров и парий,
Что из лесу вслепую, по воде,
Пришли с мороза в Дантов планетарий:
Луна, Меркурий, далее – везде.
ШАРЫ НАД ПЕРЕСЛАВЛЕМ-ЗАЛЕССКИМ
Россию можно назвать царством Господним.
Это, впрочем, только с одной стороны.
С другой же… русское царство есть не Господне царство,
а широкое и раздольное царство сатаны…
Св. прв. Иоанн Кронштадтский
Воздухоплаванье над Горицким, Никитским,
Никольским, Соколиною горой
и наяву ли это или снится,
не разберёт лирический герой,
но что-то от Ривьеры здесь, от Ниццы,
игры Господней с вечной детворой.
Снуют стрижи. Полны уловом сети.
Странноприимен свет могильных ям,
и в трапезной, в скудельном этом свете,
бродячий люд расселся по скамьям
в Данилове. Вот свежая могила
и год как опечатанная дверь.
– Такие деньги, Господи помилуй,
крутились здесь, что вряд ли кто теперь
концы найдёт. Кадило да кропило –
вот наш удел. А следствию не верь.
И что бы с нами ни происходило…
В замшелой вязи плиты-валуны,
надгробья без крестов. И только эти
два путника, колодец в Назарете,
и над раздольным царством сатаны
по вечерам всплывающий сквозь нети
шар Монгольфье, преданья старины
и на необитаемой планете
изгнанника мальчишеские сны.
ПРОГУЛКИ С ГЕОРГИЕМ ИВАНОВЫМ
1
Вот выползаю, как зверь, из берлоги я…
Минуя Опера и синагогу,
купая в звёздах старое пальто,
выходишь на кремнистую дорогу,
не видя ни прохожих, ни авто
в сияньи голубом, и понемногу
осознаёшь… Россия? Что, ей-богу,
нам горевать о том, чего уж сто,
сто лет как нет? Вползай в свою берлогу
и дно обозревай, как Жак Кусто.
2
Снились вам, в сущности, сны золотые…
Всё, что намыли мы, всё, что утратили,
сны до конца досмотрев золотые,
горе-сновидцы и горе-старатели,
тщательно ставя, как встарь, запятые…
Родина? Дым из трубы крематория
в храме закрытом. И зрелище то ещё –
вся, прости Господи, наша история…
Впрочем, подробности здешнего гноища
золотоносными водами вешними,
чёрными водами, протуберанцами
что-то смывает со всеми скворечнями,
плясками смерти и прочими танцами.
3
И Россия как белая лира…
Забей, не гоношись, не реагируй
на фазы разложения никак!
Что мертвецу до города и мира?
Вот на столе и розы, и коньяк,
вот луч с лучом — с рапирою рапира —
сошлись, и губы сблизились, и сиро
горит ночник, хоть свет давно иссяк.
Она не федерация, а лира,
судьба и снег, земля и Зодиак.
15 ОКТЯБРЯ 2018 ГОДА
Какая странная задержка с холодами
в преддверии зимы, чумы и тьмы!
Как будто медлит свет, забытый нами,
и что-то прозревает в нас, хоть мы
кто, как не тьма? И что ему здесь надо?
Всё выжжено, всё пущено в распыл.
Что кроме запустенья и распада
он обнаружил? Что он тут забыл?
Пародия кругом на заграницу
и только те же улица, фонарь…
Смириться учат, но не примириться
Великие Княжны, Императрица,
Наследник-Цесаревич, Государь.
Бьет колокол как встарь. И время длится.
Читает шестопсалмье пономарь.
* * *
The shadowyflowers of Orcus
Remember Thee.
Ezra Pound
А где лирика – там и делирий:
теневидные заросли лилий,
лампы, ампулы, ил и берилл –
узы мрака, в котором пребудем,
но не слишком-то верь этим людям:
не отнимется, что возлюбил.
Вран на нырище, выпь на болоте,
ты в пролёте, а кто не в пролёте?
Всяк, как сказано, ложь. Но не лгут
облака над речушкою вскрытой
и на кухоньке, солнцем размытой,
только ль пьяные слёзы бегут?
ОЧЕВИДЕЦ
Мне сказали: «Займи эту нишу»
двое в белом, и быстро ушли…
Денис Новиков
Свет поднимается из камня, как поднимающийся
из озера туман — камень как будто камень покрыт
влажным облаком, но это Свет…
Патриарх Диодор
Воскресная – для недорослей – школа,
Семирамиды зимние сады,
и чем заняться узнику шеола –
словеснику, свидетелю страды?
Добьешь к рассвету пачку Беломора,
и вот, глядишь, прозяб в конце концов
стишок-другой из сора, из позора.
Поэзия – бесстыдство мертвецов,
точнее – Мертвеца, Его заданье.
Покойник вышиб дно и вышел вон.
Осмеяно давно сие преданье,
но что с того? Ты сам себе закон.
Мы помним всё. И Кто стоит у двери,
без стука не входя. Мороз и сон.
В нем сплошь крюки и петли. Но не верю:
все той же веткой снег твой осенен.
Синеет, как испариной озера,
росой исходит камень гробовой
и умный свет играет над главой
склоненного в молитве Диодора
в субботней тьме, и ветку Палестины
мороз опять рисует на стекле
забывшим правый путь во тьме долины,
а что до мира – мир лежит во зле,
но капли те на донышках ключиц и
затяжка Беломора, самопал…
Они растут рассказом очевидца,
и никакая тварь не отлучит нас
как римлянам тарсянин написал.
ПОСЛЕ СУББОТЫ
Петр к себе возвратился, ушел Иоанн,
ну а ты все стоишь, все плывет наугад
аромат бесполезный сквозь месяц нисан.
Ты во взломанный склеп привела с собой сад —
беззаконный, сырой, охраняемый лишь
светляками под стрекот немолчный цикад
и созвездья блестят над уступами крыш.
Всё пылают жаровни у храмовых врат,
мельтешит над дорожкой летучая мышь.
Скажут: спятила баба, и вот результат,
все, мол, галлюцинация, не убедишь
ты Ренана, но снова цикады трещат,
опьяняет покойников твой аромат
и сочится рассвет сквозь загробную тишь.
ПОЭЗИЯ
Из алебастра вазочки и склянки
В пространстве золотом, идущем мимо…
Бежит вода, чиста после огранки,
И водонос белеет нестерпимо
Над рынком, столбняком автостоянки,
Над блокпостами Иерусалима.
Константин Кравцов
Поэт. Окончил Нижнетагильское художественное училище и Литературный институт им. А. М. Горького, член Союза российских писателей с 1996 года. Автор шести и книг стихов, публиковался в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Интерпоэзия», «Плавучий мост» и др., лауреат премий Сергея Есенина (1997), журнала «Новый мир» Antologia (2013), Международной Волошинской премии (2014) и Всероссийского Ахматовского конкурса (2025). Живет в Переславле-Залесском.
