Написал я как-то пьесу. Лет десять назад. Про Хармса. В его духе. Абсурдистскую. Хорошая пьеса получилась. Гиньоль-буфф. Не так, чтобы уж совсем абсурд-абсурд, а всё-таки довольно реалистичная. Но с сумасшедшинкой. Абсурдистский такой, с позволения сказать, реализм. И название соответствующее — «Мой муж ест детей».
Известно, что Хармс не любил детей. Он и сам даже писал об этом. «Я не люблю детей, стариков, старух и благоразумных пожилых…Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать?».
В связи с этим у Хармса, скорее всего, была детская травма. Мать его была жёстким, суровым человеком, скрытным и подозрительным. Эмоционального контакта с ней у маленького Даниила не было. Может быть, поэтому он придумал для себя впоследствии мютерхен, то есть, мамочку. Поселил её возле своей двери, под лестницей, беседовал с ней и всякий раз утром здоровался по-немецки, а вечерами так же прощался. Соседи, наблюдавшие это, были, конечно, в изумлении. Потом он решил, что мютерхен умерла, позвал Введенского и они её торжественно похоронили во дворе. Игра, театр.
Вообще, игра была частью жизни Хармса, огромной частью. Он без конца выдумывал различные игровые ситуации, одевался, как клоун, и вёл себя как клоун. Всё это часто становилось поводом для конфликтов. Обыватели, так называемые нормальные люди, Даниила не понимали. В конце концов, бытовые стычки, вызываемые его экстравагантностью, привели и к противостоянию поэта с советской властью. Хармс выламывался из современного ему общества, его эпатажное поведение нельзя было соотнести с эпохой социалистического энтузиазма, со временем грандиозных строек и преобразования всех творческих сфер.
Власть не хотела делать скидку на душевную болезнь писателя, а ведь уже при жизни у него был диагноз, соответствующая справка и определённый срок принудительного лечения в психиатрической больнице. Сначала (в 1931-ом) его хотели исправить с помощью концлагеря (так в приговоре), позже заменённого ссылкой, но потом, видимо, поняли, что человек всё-таки не в себе. После второго ареста (в 1941-ом), будучи в «Крестах» Хармс так же выпадал из общепринятых понятий и назначенных распорядков, как и в обычной жизни, за что постоянно получал разного рода наказания, лишался пайки, сидел в изоляторе.
Некоторые современные исследователи полагают, что Хармс симулировал шизофрению дабы получить некую, пусть эфемерную, но всё же защиту от агрессивной власти и исходящих от неё репрессий. Простая логика опровергает эти мнения. Был бы писатель здоровым, вряд ли стал своим поведением и повседневным бытом раздражать общество и власть. Простой инстинкт самосохранения диктовал бы ему адекватное бытиё. Он просто не умел жить по-другому. При этом абсурд внутренний проецировался у него на абсурд внешнего мира. Воспитанный отцом-народовольцем, идеалистом и мечтателем, а позже — религиозным писателем, мистиком и резонёром, повзрослевший Хармс видел все противоречия молодого социализма, и отцовские ценности, внушённые ему с детства, сильно диссонировали с повседневностью.
Поэтому всё, что он писал, было отражением не только его болезненного восприятия мира, но и зеркалом эпохи.
Казалось бы, тексты его, как прозаические, так и поэтические, находятся в кругу общеизвестных экспериментов молодых советских авангардистов. Футуризм можно было бы считать прямой предтечей ОБЭРИУ, а ранние опыты А. Кручёных, Д. Бурлюка, В. Маяковского, В. Хлебникова — фундаментом текстов Хармса. Если бы не одно «но». Футуристы, наигравшись в игрушки неологизмов, аграмматизмов и нелепых синтаксических конструкций, со временем в большинстве своём отошли от лабораторных опытов. Хармс от своей странной писательской манеры, от своего асоциального (по меркам того времени) поведения и вычурной самопрезентации отойти не мог, это была его суть, а может быть, суть его душевной болезни. Сложно сказать, как могло бы трансформироваться творчество обэриутов в будущем, если бы каток репрессий и исторических обстоятельств не погубил многих членов группы. Да и сама она просуществовала всего около трёх лет. Такая литература была не нужна глобальной социалистической стройке с её приверженностью к воспеванию героя революции и труда.
В новые времена верность идеалам ОБЭРИУ и поэтики чинарей сохранил только выживший и выстоявший Игорь Бахтерев. Рискну предположить, что и Хармс, не будучи загубленным в тюремной больнице, продолжил бы свои абсурдистские изыскания, — и именно в силу невозможности работать иначе. Бахтерев же продолжал обэриутскую традицию, очевидно, из творческого интереса, но делал это тайно, не публикуя своих экспериментальных текстов, а в текущем литературном процессе оставаясь с помощью вполне обычных пьес, написанных в духе социалистического реализма.
Хармс не мог сойти с назначенного ему пути и потому именно он, ведомый своим диагнозом, сумел отразить глобальный бедлам, всеобщий сумасшедший дом, в котором жили его необычные герои — чудаки, душевнобольные и психопаты. Действительно, обэриуты — и в первую очередь сам Хармс — не вписывались, да и не могли вписаться в жёсткие схемы соцреализма. Потому что в их текстах царили алогизм и неадекватность, сюжеты или их подобия были схематичны, а смысл сводился к беспросветности бытия и метафизическому фатализму. Причины неприятия творчества Хармса властью были, конечно, социально-идеологические, а простой читатель не мог понять его в силу нацеленности основной читательской массы на обычные фабульные тексты с простыми, а порой и прямолинейными характерами героев.
Сам же Хармс был, без сомнения, ярчайшей, но беззаконной кометой в кругу расчисленном светил на звёздном небе советской литературы.
А пьеса… что ж! Пьеса «Мой муж ест детей» выйдет в одном из летних номеров «Атмы». Так мне сказали в редакции. Подождём? 🙂
Владимир Лидский
Поэт, прозаик, драматург, историк кино. Автор романов «Русский садизм», «Избиение младенцев», «Сказки нашей крови», повестей, рассказов, сборников стихов, нескольких киноведческих книг. Лауреат Русской премии (дважды, 2014 и 2016 гг.), а также премий «Вольный стрелок: Серебряная пуля» (США), Премии им. Алданова (дважды, 2014 и 2015 гг., США), «Арча» (Кыргызстан), премий журналов «Знамя» и «Дружба народов», Премий им. Бабеля, «Антоновка. 40+», премии нижегородского литературного фестиваля «Данко», конкурса им. Короленко, драматургических конкурсов «Баденвайлер» (Германия) и «Действующие лица», финалист «Национального бестселлера», Премии Андрея Белого, Бунинской премии, Волошинского конкурса, лонг-листер «Русского Букера», премии «НОС» и др.
