Рассказ
Колыбельная для сына
Она не спала уже вторую неделю — с тех пор, как Араик ушел на фронт. Сыну пообещала, что уедет из Карабаха в безопасное место. Но для чего ей собственная жизнь, если жизнь сына в опасности? И она осталась в Шуши, чтобы быть к нему ближе. И дни текли — дни, нанизанные на страх. Тревожные, угрюмые и однообразные. Каждый следующий повторял предыдущий.
За несколько месяцев до войны Араик явился домой с горшком комнатного гранатового дерева. Водрузил его на подоконнике и заявил:
— Мать, это арцахский гранат!
— Почему арцахский?
— Потому что посажен в арцахскую землю. Его корни не приживутся в другой.
— А по мне — обычный комнатный. Но красивый!
— Мам, поверь, я знаю, что говорю, — улыбался Араик. И, усевшись на стул, принялся любоваться растением.
Ира, наклонившись, обвила шею сына руками и вдохнула запах его волос. Хлебом пахнут… таким, что в домашнем тоне печку топят.
— Хорошо, арцахский, так арцахский. Иди мой руки, обед стынет.
— А ты знаешь, говорят, если с растениями разговаривать, то они будут цвести буйным цветом и плодоносить! — кричал Араик из ванной.
— Мало мне моих учеников, теперь еще и с растениями беседовать. Надеюсь, никто меня за этим занятием не застанет, — засмеялась Ира, а в уме подумала: «Весь в отца».
И теперь каждый день она доверяла мысли дереву.
В конце октября позвонили из больницы. Сообщили, что сын тяжело ранен. Ира бросилась из дома в чем была. Бежала долго, перебегала между двумя танками. В момент, когда она, задыхаясь, начала судорожно хватать ртом воздух, случилось и вовсе необъяснимое: будто кто-то протянул ей невидимую руку и, подхватив, потянул за собой в воздух. И вот она летит, не чувствуя под собой ног. Улица, поворот, еще поворот. Вдалеке показалось здание центральной больницы, и ладонь разжалась, возвращая ее на землю.
Во дворе много машин, но еще больше людей в камуфляже. Никогда до сих пор она не видела в больничном дворе так много военных, даже в первую войну. Она растолкала у входной двери группу мужчин и ворвалась в коридор. В нос ударил острый запах йода, смешанный с запахом человеческого тела и страха — дикого, животного страха. У окошка приемной толпились люди.
— Женщина, станьте в очередь! — сердито одернули ее из толпы.
Девушка в окошке подняла на нее свои огромные голубые глаза.
— Я ищу сына.
— Назовите фамилию.
— Араик, Петросян.
Губы не слушались, казалось, слова произносил кто-то другой.
Голубые глаза снова вскинулись на нее. Не глаза, а чистые озера. Особенным взглядом посмотрели… Или ей это показалось? Может, бывшая ее ученица?.. Невозможно, чтобы человек с такими глазами сообщал плохие вести.
— Вам на четвертый этаж, спросите доктора Армана Аматуни.
Она бросилась к лестнице: пролет, второй, третий. Бежала, переступая по две-три ступени. Так она мчалась, когда ей позвонили из детского сада и сказали, что Араик упал с беседки и его повезли в больницу.
Раньше он был совсем маленьким и губами, кривившимися от боли, повторял:
— Мам, мужчины ведь не плачут…
Вот он, четвертый этаж. А дальше — куда бежать дальше? — озиралась она, пытаясь сориентироваться. По коридору на каталке везли молодого парня. Бледное, заросшее щетиной лицо, взгляд безучастный, отрешенный. У окна, выходившего во двор, стояли двое: девушка — почти подросток, парень — в инвалидном кресле, у него не было одной ноги. Ежик волос едва отрос, на вид — лет двадцати. Он широко улыбался и кивал ей в ответ.
— Вы кого-то ищете? — спросила медсестра.
— Да, сына, — встрепенулась Ирина. — Мне бы доктора Аматуни.
— Я проведу вас.
Длинный зигзаг коридора. Остановились у кабинета с табличкой «Дежурный врач».
Он стоял спиной к двери, курил и смотрел в окно. Высокий, седой, задумчивый. При ее появлении в кабинете повернулся, встретился с ней взглядом, и на лице мелькнуло сомнение. Она? Или он ошибается… Он обошел стол, приблизился к ней. Та же хрупкость, обаезоруживающая женственность и открытый взгляд.
— Мне позвонили, — начала она сбивающимся голосом, — и сказали, что мой сын тяжело ранен… Петросян, Араик.
— Что с ним? — произнесла она, испугавшись собственных слов.
Большие темные глаза врача впились в ее лицо. В них читалась мольба. И ожидание приговора. Но почему он должен огласить это? Он меньше всего желал причинить страдания этой женщине. Молчание становилось всё тягостнее.
— Ирина, вы не помните меня? — спросил врач. — Вы преподавали моему сыну…
При чем тут его сын, школа или уроки русского языка? — пыталась понять она. Но если он говорит на посторонние темы, значит, с ее Араиком не всё так плохо. Он положил ей руку на плечо, по-дружески, и повел к выходу.
— Я часто приходил на родительские собрания, Ира. А вы отчитывали моего оболтуса за нелюбовь к русскому языку и литературе… — говорил он, всё больше понимая, что загоняет себя в ловушку. Почему всё складывается именно так? Почему он, а не кто-то другой? Внутри закипала злость: на бессилие, на людей, на мир.
— Наши дети дружили… — наконец выдавил он.
Ирина остановилась, развернувшись к нему лицом.
— Его доставили на рассвете, его товарищи, — продолжал врач. — Ранение задевало жизненно важные органы.
Ира яростно замотала головой, не желая слушать следующую фразу.
Аматуни прошел по коридору пару шагов и остановился перед дверью в палату.
Он лежал у окна, её мальчик с кудрявой шевелюрой. На нижних веках — тень от длинных ресниц.
«Солнышко мое, помнишь, как ты щекотал в детстве мне щеки перед сном? Щекотал и заливался смехом…»
Черная щетина подчеркивала бледность лица. Только оно было мраморное какое-то. Ира дотронулась до его века, под тонкой кожей проходила голубая вена.
«Мы с тобой одной крови…» — вспоминала она. Словно совершая прыжок в пропасть, медленно потянула простыню вниз. Пропасть оказалась размером с пятак и находилась в области сердца. Здесь границы пулевого ранения раздвигались, и она полетела в кромешную тьму…
Ирина повернула голову к врачу.
— Верни мне его… — прошептала, как обреченная, вымаливая у небес пощады.
Аматуни видел много таких сцен. Тут у них свой фронт. Каждый день почти идут сражения. В этот раз они проиграли. Проиграли суке-смерти. Хотя и бились до конца. В начале войны каждая потерянная жизнь переживалась им как личная трагедия — как проигранный бой, но потом боль притупилась. Сознание воспринимало происходящее как под анестезией. Горe же Ирины вернуло её в самое начало войны. Нерв, как перетянутая скрипичная струна, лопнул. Аматуни отвел взгляд и вышел.
Ира сидела долго, всматриваясь в родные черты. Время остановилось. Сжалось в пружину, перемешав прошлое с настоящим. И она услышала голос маленького Араика:
— Мам, а мам, а коленка быстро заживет?.. Мам, когда я вырасту, я стану врачом и буду спасать людей. И тебя буду спасать. Мы же всегда будем вместе, правда?
Ира наклонилась к сыну и, обхватив его холодное тело, затянула тихо, как в далеком детстве, колыбельную:
«Прилетите, мой соловей, пролети,
Сон сыночку моему принеси…»
Араика похоронили через три дня на одном из шушинских кладбищ, рядом с отцом. Первая карабахская война отняла у Иры мужа, а во вторую она потеряла сына. Мгер погиб за два месяца до окончания войны, в 1994-м.
Полет за горизонт
С будущим мужем Ирина познакомилась летом в Ереване. Окончив Тбилисский педагогический институт и защитив диплом, она объявила родным, что едет отдохнуть к тёте в Армению. Ирине нравилось бесцельно бродить по городу, останавливаться у витрин магазинов, разглядывая равнодушные лица манекенов, вслушиваться в речь прохожих, которую разбирала с трудом.
Она приближалась к троллейбусной остановке, когда заметила его. Мгер выделялся из толпы. Высокий, статный, он походил на голливудского киноактера Мэла Гибсона.
— Мгер Гибсон, — представлялся он в новых компаниях. И после секундного замешательства на лицах визави, обаятельно улыбаясь, добавлял: — Двенадцатый, внебрачный сын Гибсона старшего.
Мгер любил розыгрыши, музыку и шумные компании. Много читал и разбирался буквально во всём. Безусловный лидер, который сразу же обращает на себя внимание девушек.
— Ты будто плывёшь по облакам! Хрупкая, сотканная из нитей дождя и солнца, с глазами в пол-лица, — делился Мгер с Ириной позже своим впечатлением от их первой встречи.
А потом подошёл троллейбус. С шипением он распахнул двери, как освободившаяся от крышки газировка, и выпустил разноцветный дым. Ирина поднялась в троллейбус, Мгер последовал за ней. Боясь потерять её из виду, он протискивался к ней всё ближе. Единственное, чего он опасался, — чтобы это воздушное создание не исчезло, едва он заговорит. Мгер впервые робел до такой степени, что не мог выдавить из себя ни слова. «Ну же, болван, останови её, не то потеряешь навсегда», — твердила он себе.
— И тогда я решил обратиться к тебе с самой глупой фразой, которая могла прийти в голову здравомыслящему человеку, — смеялся он, вспоминая этот эпизод. «Девушка, если вы вдруг вздумаете полететь на небо, заберите меня с собой», — сказал и почувствовал, как взмок от волнения. «Дурак, какое небо, какие полёты!» — бичевал он себя, пока Ирина рассматривала его.
— Заберу, — пообещала девушка тоном, не выдающим и тени удивления. Будто Мгер спрашивал её о месте жительства или роду занятий.
Прошла неделя. Невероятная, волшебная для обоих неделя. Они стояли на холме, там, где находится Мемориальный комплекс жертвам геноцида 1915 года. «Крепость ласточек» — так называется эта возвышенность в переводе с армянского. Ереван просматривался оттуда как на ладони. Мгер держал Ирину за хрупкую руку и смотрел вдаль. Взгляд его был прикован к какой-то точке. Невидимой для неё и очевидной, по всей вероятности, для него. На минуту выражение глаз у него изменилось. Было похоже на то, будто он заглянул за горизонт грядущих событий и увидел что-то нехорошее. Ирине вдруг стало тревожно. Через секунду Мгер «вернулся» и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ну что, полетели? — улыбнулась Ирина.
Клин на столетия
В Тбилиси Ирина вернулась не одна, а с Мгером. Она выросла в одном из старых районов города, где что ни дом — то исторический памятник, с внутренним двором и колоритными соседями. По вечерам мужчины стучали в нарды, женщины судачили.
— Ирочка, детка, а может, вы купите квартиру в Тбилиси и останетесь жить здесь? — спросила Дали, соседка и бывшая учительница по английскому языку.
— Тётя Дали, он не согласится тут жить, — прижалась Ира к немолодой женщине, по-детски обхватив её руку.
Дома сначала обрадовались счастью Ирины, а потом как-то сразу сникли. Не хотелось им отпускать её так далеко. Замуж? Пожалуйста, в своём дворе, через дорогу, через улицу, в одном из недалеких городских районов. Но отдавать на сотни километров… Да и неспокойно было в той стороне. В Нагорном Карабахе, откуда был родом Мгер, то и дело вспыхивали конфликты между армянами и азербайджанцами. В Ереване проходили митинги с требованием присоединения Карабаха к Армении. В начале года в Баку произошли беспорядки, которые позже назвали армянскими погромами. Двумя годами раньше случились убийства и грабежи в другом азербайджанском городе — Сумгаите. Мишенью фашистски настроенных националистов было опять же армянское население города. Знакомые и очевидцы рассказывали о жутких зверствах, в которые верилось с трудом.
— Боюсь я, — вздыхала Зейнаб, которая жила с ними через стену. — Ира джан, они между нами такой клин вбивают, который разделит нас на столетия… — По национальности азербайджанка, родившаяся в Грузии, она очень болезненно реагировала на происходящее в Азербайджане.
— Они сеют ненависть, будят в людях самые низменные чувства, это к хорошему не приведёт. А вдруг начнётся война?
О чём она, какая война? Ире, выросшей в тбилисском дворе, где бок о бок жили грузины и армяне, азербайджанцы и греки, евреи и осетины, все эти опасения казались преувеличенными. Она была так молода и так счастлива, что сопереживать абстрактному горю неизвестных людей у неё не выходило. Всё это, может, и происходило, но безотносительно к ней, к её планете, на которой поселилась любовь. То ли это была незрелость душевная, то ли свойство абсолютного счастья…
Война началась через два года. Ира с Мгером к тому времени уже стали родителями. Мгер перевез семью в Ереван, а сам собирался вернуться в Карабах воевать. В день его отъезда на позиции Араик упал и сильно ушиб голову. Он долго плакал и успокоился только когда Мгер взял его на руки. Малыш обвил своими пухлыми ручонками его шею и уснул.
— Не хочет тебя отпускать… — сказала Ирина и осеклась.
Если бы это удержало его, она бы повисла у него на шее, упала перед ним на колени, легла бы поперёк двери… Но всё это было бы бесполезно…
Через три дня Ирина с Араиком, вопреки призывам к благоразумию знакомых и родственников, поехала в Степанакерт.
— Мгер должен чувствовать за спиной крепкий тыл, чувствовать не только землю, но и свою семью.
Есть люди, словно врастающие в землю ещё до своего физического появления на свет. Они являются продолжением этой земли и пребывают в полной гармонии с ней. Их могучие корни не приживаются на чужой земле. Им нужна своя земля, которую пахали и поливали потом их деды и прадеды, на которую они ступали с самого раннего детства. Земля им и мать, и кормилица, и последний приют. Для них она больше, чем любовь, почти религия.
Мгер ушёл защищать свою религию, которая теперь стала и религией Ирины. Без громких фраз, по молчаливому согласию. Как многие армяне, выросшие в Тбилиси, она почти не знала ни армянского языка, ни культуры, ни истории страны. Мгер стал её проводником в незнакомый мир. Подкидывал художественную литературу, рассказывал о первых правителях Армении, научил её читать и писать на родном языке. Ира поглощала литературу, слушала музыку, учила стихи. И чем глубже она погружалась в эту культуру, тем громче она отзывалась в ней. Мгер радовался за неё, составлял списки обязательных к прочтению книг. После рождения сына времени стало гораздо меньше, а переживаний — больше.
Мгер неожиданно приехал с фронта. Он получил ранение в руку и остался на пару дней дома. Ира смотрела на него и старалась найти в этом мрачном, заросшем щетиной лице родные черты. Ночью Ира проснулась от запаха сигарет. Приподнявшись в постели, она увидела полоску света из-под кухонной двери. Мгер курил и смотрел невидящим взглядом в окно. Муж никому не позволял курить в квартире из-за ребёнка, а тут вдруг сам…
Половицы под ногами предательски скрипнули, выдавая Ирине приближение. Но Мгер даже не шевельнулся, продолжал смотреть в ночь. Только глубоко затянулся сигаретой.
— Мы учились в параллельных классах, — сказал он тихо. — Его звали Рашид, — и, выдержав долгую паузу, продолжил: — У нас как-то была драка. Я и Мишик дрались с пьяной шпанией. Их человек десять было — качки, спортсмены. Они бы нас размазали по земле, если бы не Рашид. Он даже не знал, за что нас бьют, просто увидел, что нас всего двое… — Мгер опять умолк. Ира присела рядом на стул. Муж смял в пепельнице окурок и, не поднимая глаз, закончил: — Я видел Рашида мертвым, на той стороне. Может, это я сам и убил его… — и обхватил голову руками.
Мгер погиб, не дожив до окончания войны пару месяцев. Родные звали Иру в Тбилиси. Говорили, что с Арменией её больше ничего не связывает. А дома ей помогут и работу найти, и ребёнка на ноги поставить. Только где теперь её дом? Там, где она родилась и выросла, или здесь, где она была так счастлива? Уехать домой, найти утешение, спасение. Может быть, даже начать со временем другую жизнь. Нет, ей не хотелось этого. Забиться бы в какой-нибудь угол, свернувшись калачиком. И замереть, без мысли, без движения. Но не получается. Араик. Он вырывает её из свинцового оцепенения. Топот его маленьких ножек, детский лепет и заливистый смех возвращают её к жизни…
Со временем нити кокона, связанного из боли и горечи, стали истончаться. Пока, наконец, Ира не поняла, что у неё нет другой жизни. Есть любовь к земле, которую завещал ей Мгер. Есть Араик, зачанный на этой земле, с корнями в ней. А возвращение на родину было бы предательством памяти Мгера и предательством Араика.
Пробоина между телом и душой
Ноябрь выдался холодным. От долгого сидения на цоколе могильной ограды стыли ноги. Ирина приподнялась, поправила наспех воткнутый в день похорон деревянный крест. И, постояв над свежим холмиком, двинулась в обратный путь. Шаги давались с трудом. Будто на ноги надели кандалы, и она понуро тащила их, превозмогая боль, тоску и отчаяние.
В одном месте кладбищенская тропинка сужалась, и ветви деревьев, рассаженных по обочине, свисали над дорогой слишком низко. Сухая ветка больно зацарапала по лицу, и она остановилась. Оглянулась на дорогу, которой шла каждый день к сыну, и с удивлением обнаружила, что день клонится к закату. Ощущение времени утрачено, так же как ощущение физической боли, голода или жажды… Связь тела с душой нарушена, между ними образовалась пробоина. С каждым днем в ней гаснет по лампочке, всё больше погружая сознание во тьму.
Ирина шла по пустынным улицам. Шла медленно. Безучастная ко всему, двигалась по траектории другой реальности, не имеющей ничего общего с настоящим. А воронки от разрывов снарядов, полуразрушенные дома и доносившиеся издалека звуки канонады служили скорее декорациями к фильму, в котором она уже не принимала участия.
В городе почти не осталось гражданского населения. Жители Шуши покинули свои дома ещё в начале войны. Мимо, негромко переговариваясь, проходили люди в военной форме. Когда они сравнялись с Ириной, один из них окликнул её по имени. Она остановилась и посмотрела на мужчину отсутствующим взглядом.
— Ира, что ты делаешь в городе? — не скрывая удивления, спросил он. Потом, видимо смекнув, что она его не узнаёт, снял шапку и провёл рукой по бороде. Гор Варданян был директором средней школы, в которой Ира преподавала до начала войны.
— Тебе нужно уезжать отсюда, и как можно быстрее, — продолжал Гор.
— А какой сегодня день? — удивилась Ира своим же произнесённым впервые за несколько дней словам.
— Восьмое ноября, воскресенье. Ира, всё закончилось. Армения сдаёт территории, официально об этом ещё не говорят, но на местах уже все знают. Шуши передают азербайджанской стороне. В ближайшие дни азеры уже будут здесь.
Ирина молчала. Гор подошёл ближе, пытаясь определить по выражению глаз, доходит ли до неё смысл сказанного. Заметил, что под глазами у неё легли тени. И на тонком лице обозначились скулы.
— Оставаться в Шуши опасно, ты понимаешь это?
— Опасно?
— Будут брать в плен или убивать… я не знаю… — Гор знал о гибели её сына, но не знал, что она осталась в Шуши. Расшевелить бы её, напугать, чтобы проснулся инстинкт самосохранения, что ли. Но в ответ услышал безучастное:
— Мне всё равно.
— Ир, я понимаю, ты потеряла всё… Но ради чего умирать самой, скажи мне?! — спросил бывший коллега.
— А ради чего жить? — В голосе не было ни волнения, ни вызова, скорее равнодушие и безразличие к собственной судьбе.
Гора окликнули и, бросив на ходу:
— Я заеду за тобой завтра утром, — он направился к ожидавшим его товарищам.
Ирина смотрела ему вслед до тех пор, пока фигура школьного директора не превратилась в чёрную точку. И только после этого заметила, что небо, нависшее над головой, окрасилось в багряный цвет. И будто запоздалой догадкой мелькнула мысль — то земля, напитанная человеческой кровью, отражается в небесной амальгаме.
С трудом одолела Ира лестничный пролет. Вошла в дом, опустилась на диван. Вокруг были раскиданы старые фотографии, открытки, графические рисунки — сын любил рисовать. Взяла один из снимков, на котором был маленький Араик, второй, третий. Вот он в костюме Арлекина на утреннике в детском саду, а тут — бесстрашный рыцарь на новогоднем карнавале в школе. Фотографии с друзьями, однокурсниками, девочкой…
Не осталось ничего… Крыша над головой и та завтра будет уже чужой. Она отдала этой земле всё самое дорогое. А теперь у неё отбирают и её. Ирина встала, как сомнамбула проследовала на кухню. Извлекла из ящика флакон со снотворным и вернулась в комнату. Потом высыпала таблетки на ладонь и стала пить одну за другой. Отправив в рот последнюю, она положила голову на подушку и стала ждать.
Раздался взрыв, где-то совсем рядом. Может, даже на соседней улице. Стекла, задрожав, с шумом посыпались на пол. Звук этот вытащил её из одолевавшей дремоты. Ира разомкнула слипавшиеся веки, и взгляд её выхватил из ускользающей действительности гранатовое дерево. Плоды его раскачивались на ветках будто в каком-то ритуальном прощальном танце. И ветер надувал из тюлевой занавески парус. А потом всё померкло.
По телу начало медленно растекаться тепло. Дышалось теперь уже ровнее и легче. Ира почувствовала под ногами морской песок. Тихо ступила по нему, щурясь от пробегавшей по воде золотистой солнечной ряби. Подошла к самому берегу, задержалась на секунду-две, бросила последний взгляд назад, сделала глубокий вдох и с лёгким сердцем оттолкнулась от берега…
На рассвете под окнами дома взорвался снаряд.
…Первый утренний луч солнца упал на гранатовое дерево, вдавленное в землю гусеницей танка…
Недоставленное письмо
В одной из ереванских квартир раздался дверной звонок. На порог вышла девушка. Сотрудник почтового отделения вручил ей запечатанный конверт, который она сразу же узнала. Но на нём были два штампа: «Письмо возвращено отправителю» и второй: «Адресат по указанному адресу не проживает».
Долго не могла понять, почему почтальон протягивает ей ручку; из комнаты раздавалось агуканье младенца. Подписала квитанцию и бросила через захлопывающуюся дверь:
— Дату поставьте сами.
На ватных ногах прошла в гостиную. Упала в кресло, положила письмо на колени. Извлекать его из конверта не стала — содержание письма она помнила наизусть.
Здравствуй, дорогая Ирина!
Меня зовут Наринэ. Я живу в Ереване. Я не раз бывала в Карабахе — и в Степанакерте, и в Шуши. Но это было до моего знакомства с Араиком. А с ним мы собирались приехать, чтобы я познакомилась с Вами. Араик придумывал феерические спектакли нашего приезда к Вам. Не успели. Решили — после войны.
Но война расстроила не только наши планы, но и всю жизнь. Вам может показаться странным, что я пишу Вам письмо. Конечно, было бы проще позвонить и всё рассказать. Но я поняла, что написать легче, чем позвонить. Мне сложно было решиться на это письмо. Я долго думала и в итоге всё же решила написать.
Мне хочется в нём рассказать о том, что я не имела права скрывать от Вас. Я знаю, Вы не осудите меня, Вы поймёте! Ведь Араик так похож на Вас! Он мне много о Вас рассказывал.
Мы познакомились с ним на концерте Артура Месчяна в Ереване. И почти сразу поняли, что встретились для того, чтобы никогда не расставаться. А через некоторое время я поняла, что жду ребёнка. Араик приехал по делам в Ереван, мы увиделись, и я сказала ему, что беременна. Он подхватил меня на руки и долго кружил по комнате:
— Я вас обоих закружу…
Почти до рассвета мы не могли уснуть, лежали обнявшись, составляли планы…
Утром, проснувшись, я обнаружила, что Араика нет. Как я пережила следующие пять минут, мне до сих пор непонятно — всё во мне будто перевернулось.
Когда в распахнувшейся двери появился Араик с пакетами фруктов и еды в одной руке и с гранатовым деревом в горшке в другой, я впервые в жизни поняла, что такое счастье.
— Женщина на рынке сказала, — словно оправдываясь, выдохнул он, — что гранатовое дерево — символ жизни и плодородия…
Мы решили загадать желание: написать на бумажке, сжечь её и закопать пепел под деревом.
— И исполнится?
— Непременно, — сказал Араик, — ведь у тебя есть я. И так будет всегда!
— Араик, возьми дерево с собой, пересади в арцахскую землю, и пусть оно расцветёт, когда я приеду.
Он аккуратно пересыпал пепел в конверт.
— Не сомневайся, это волшебное дерево исполнения желаний.
Каждый раз, когда он приезжал в Ереван, я спрашивала его о нашем волшебном дереве. Он отвечал, что оно ждёт меня на подоконнике в Шуши. А потом началась война… В тот день, когда я увидела его товарища в дверях дома… я всё поняла. И наш с Араиком малыш появился на свет раньше срока…
Я бы хотела написать ещё многое, но боль утраты мешает… Знаю, что мы когда-нибудь непременно встретимся. Я хочу, чтобы Вы знали: Араик навсегда останется со мной, с нами. И Вы не одиноки — мы с Вами, я и наш сын, в котором продолжается Араик.
С уважением,
Наринэ
Екатерина Минасян
Окончила факультет иностранных языков Тбилисского университета. Печаталась в общественно-политической изданиях: «Вечерний Тбилиси», «Тбилисская неделя», «Аргументы и факты», «Комсомольская правда». Работала собкором ряда информационных агентств, межгосударственной телерадиокомпании «Мир», журналистом информационной службы грузинского русскоязычного телеканала ПИК («Первый Информационный Кавказский»). Автор информационно-познавательного проекта «Прогулки по Тифлису», рассказывающего об истории и людях, чьи имена неразрывно связаны с историей города.
