* * *
Вы замечали, между зеленым и белым
У каждого дерева очень свое лицо.
Летом они просто дом лесным филомелам,
Дальше опять одинаковы как яйцо,
А на коротком куске от жары до стужи
Они в полный рост показывают себя:
Не ветки, а линии жизни кривятся в луже,
Не листья, а лица, и не пейзаж, а судьба.
Перед все более все белым, все более черным
Будущим, накатывающим, как потоп,
Они стоят по-язычески обреченно,
По-христиански надеясь на жизнь потом.
* * *
Князь Пётр стар и, кутаясь в халат,
Пером ведёт неторопливо.
Лакей, наморщенный, как слива,
В библиотеку вносит шоколат.
Князь Пётр пишет лучше с каждым днём.
Дни, как чернила, высыхают.
На окнах ставни, их не отворяют.
За окнами шумит река времён.
На острове живя, почти один,
Он беден силами и вовсе нищ друзьями
Уплывшими, но обезьяне
Из зеркала пока что господин.
Лишь с памятью он может говорить,
Как ранее, изысканно и тонко.
Река стучится в окна.
Он думает — пора и отворить.
* * *
Не то, что мнили мы, реальность,
Не винегрет из новостей,
Ни разу не плевки на дальность,
А в чём-то чеховская степь,
Где безразличное спокойствие
И в небе хищники рябят.
Одни уходят в добровольцы,
Иных уж нет, а те — в себя.
И ты один сидишь в телеге,
Ни лошади, ни ямщика.
Лишь ветра на траву набеги
И достоевская тоска.
Она по кочкам и по лужам
Тебя стремительно несёт,
И в чём-то арзамасский ужас,
Но в чём-то ямб и наше всё.
* * *
Для этих я трусливый пацифист,
Для тех рашист, который безнадёжен.
Но райский запах лип, но птичий свист
Опять на удивление возможен.
Историю не прошибают лбом,
Историю нельзя спаять любовью.
Когда стоишь под ядерным грибом,
Уже нелепо думать о здоровье:
Курю. Так глупо, что проходит жизнь,
А молодость так просто пролетает
На велике… дурак, за руль держись!
Но он меня за гуру не считает.
И я ему не гуру ни хрена,
Мы просто с ним на общей части света
Несёмся в тьму в дурные времена,
Как делали любимые поэты.
Что это было, Господи? Ответ
Придёт потом и будет не словами.
И я пойму всё верно (или нет)
И встречусь с вами (или же не с вами).
* * *
Нет никаких счастливых концов.
Нет вообще концов.
Дети становятся хуже отцов
Или лучше отцов
И вырастают отдельными
Сами себе людьми,
И сами уже обрастают детьми.
Как так? Поди пойми.
Потом превращаются в стариков,
А ты уже был таков —
Смотришь ласково с облачков
На бородатых внучков.
Я говорю с середины одной
Страницы одной из книг
В библиотеке величиной
С мир. С миллионы их.
* * *
К чему говорить о серьёзном?
Ответы известны давно.
Давай, микрокосм с микрокосмом,
С тобою посмотрим кино.
Пускай там добро в камуфляже
Размажет вселенское зло.
Никто никому ничего не докажет
Умением или числом.
Мир так уж устроен, что нечем
Другому другого понять,
Но можно друг друга за плечи
Или не за плечи обнять.
* * *
Хочу быть китайцем в китайском квартале,
Чтоб новости мимо меня пролетали:
Политика? Выборы? Я здесь чужой
И местные ходят ко мне за лапшой.
Хочу быть в России киргизом, узбеком,
Совсем незнакомым смешным человеком:
Я знаю работу и временный дом,
А местный язык понимаю с трудом.
Вот справка, начальник, я мимо иду
И тихо пою: «Кергуду, кергуду».
Я остров, а вы все вокруг — это море.
Я даже сочувствую вашему горю,
Но в целом все это морские дела,
А я-то ведь остров, на мне три ствола
И стадо мартышек. Неплохо быть птицей
И летом быть тут, а зимой — за границей,
И лучше бы на континенте другом,
Скворцом просвистеть и заесть пирогом.
Прекрасная «бы», ты мне нравишься, правда.
Ты классно одета, наверное, Прада,
И много умеешь того и сего.
У нас бы не вышло с тобой ничего.
Позорно бежать от судьбы, да и поздно —
И волны внидоша, и выкачан воздух.
Варяг не сдается: «непра… я не ве…»
И гордо по внутренней катит Неве.
Новый Арион
Нас было много в теремке —
Одни из нас дрова кололи,
Другие огород пололи,
А третьи пели брекеке.
Четвёртые ложились поздно —
Они то вместе, то порозно
Искали истину в вине,
А я продышивал вовне
Проталину в стекле морозном.
Вдруг, сами знаете… амок,
Балрог, февраль и русский бог,
И где лягушки, зайцы, волки?
Лишь я, таинственный болтун,
Сижу и пялюсь в темноту
Через оконные осколки.
* * *
Из окна автобуса посмотрел
Под поп-рок-побрякиванье в ушах
И увидел улицу, дальше сквер,
А по скверу кто-то кой-как бежал.
Идеально в ритм за стопой стопа
Он укладывал выдохи и прыжки,
И не зная, что в мой плейлист попал,
А тем паче в эти как бы стишки.
Полминуты, вряд ли дольше. Потом
Заиграло новое. Он пропал.
Я пошел к метро, сознавая, что
Идеально в чей-то плейлист попал.
Понимаете, это значит, что…
Я представил, что, вероятно, мы…
Продолжение — за чем-то вроде штор,
Мутных стекол, дыма, слепящей тьмы.
Это танец, танец – часы, года,
Спотыкаясь, каясь, летя в трубу.
Смысл есть, он там. А точней, та-дам,
Тарарам-пам-пам, ду-би-ду-би-ду.
* * *
Зима такая, какой еще не было.
Тут нечему радоваться, но
Я прожил долго под этим небом,
В этом году похожим на дно,
И помню, что это не дно, а бездна
Полная звезд и полная глаз,
Что смерть земна и что жизнь небесна,
Хотя не могу доказать сейчас.
Не дети мы страшных лет России,
Увы, а взрослые этих лет.
Я рад, что меня и вас не спросили,
Когда включить и выключить свет.
Александр Правиков
Поэт. Учился в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете (недолго) и в Литературном институте им. А. М. Горького. Автор книг стихов «Внутри картины» (М., 2013), «Бульдог судьбы» (М., 2024). Дипломант международного Волошинского литературного конкурса, международного конкурса «Эмигрантская лира», премии «Антоновка», премии Вагинова. Публиковал стихи, рецензии и переводы в «Интерпоэзии», «Homo Legens», «Новой Юности», «Знамени», «НГ-Ex libris», в интернет-изданиях Topos.ru, «45 параллель» и др. Работает копирайтером.
