Феликс Чечик. И ТАМ ПАСЛИСЬ КОРОВКИ БОЖЬИ

* * *

                                       А. А.

Не весенний и не летний, —
в сентябре среди ветвей:
Тёплостановский последний
не смолкает соловей.

С каждым днём всё тише, тише,
как любимых голоса,
обживая восьмистишье,
оркеструя небеса.

* * *

                                       Ю. Г.

А помнишь, как пили, как пели?
А помнишь в печурке огонь?
Разгладим свои портупеи,
настроим сердца и гармонь.
Наш репертуар безыскусен.
А значит — была не была:
по первой нальём и закусим
серебряные удила.
Безмолвие и невезуха?
Любовь вперемешку с тоской?
Ладонь, прикрывавшая ухо —
вдруг станет ракушкой морской!
Споём же, пока не забрезжат
руины родимых Итак,
где нас Пенелопы утешат,
смеясь и рыдая.
                               Итак:
«Ночь коротка…»

* * *

Скурвился или спился —
время печальных жатв.
Чёрные стаи Пинска
над головой кружат.

На небо заглядеться,
думая про своё:
белые птицы детства —
старости вороньё.

Помнишь ли, как вначале
неба нащупав дно,
птицы твои стучали
в утреннее окно?

Помнишь? Забыл, конечно.
Или не знал совсем?
Млечно и безутешно
снова поёт Дассен.

Помню. Потом забуду.
Видимо, навсегда.
Пропил надежды ссуду —
в горьком остатке мзда.

Был или не был целым
не бесконечный жид?
Аистом чёрно-белым
Джо надо мной кружит.

* * *

Я принимал на грудь
из утреннего блюдца:
и кофе, чтоб уснуть
и водку, чтоб проснуться.
Бездонны, как моря,
мгновенны, будто порох:
бессонница моя
и сновидений морок.
Я сам уже не свой:
я римская волчица —
перехожу на вой,
когда покой мне снится.
Я сон небытия, —
бессонница награда,
как если бы вдруг я
убил родного брата.
Но город мой стоит —
невольный, как обида.
Потерянный Аид
для вечного аида.

* * *

Больно
от колик
лажи и лжи.
Вольно
покойник!
Смирно лежи.

* * *

Спасибо музыке! Она,
как солнечная пыль,
как запах устриц и вина
на Place de la Bastille.

Она, как мартовская грязь
тире разведчик ГРУ,
выходит с тишиной на связь
капелью поутру.

Она и правда и обман,
чей смысл необъясним,
она — пылающий роман
и в Гнесинке Соснин.

Она, она, она, она…
И всюду и везде:
кладбищенская тишина,
идущих по воде.

И возвращается зима
туда, где мы умрём,
как будто музыка сама
весенним снегирём.

* * *

Люди встречаются, люди влюбляются, женятся.
Мне повезло в этом так, что — просто беда!
Эта единственная, неповторимая женщина
любит меня, ненавидя, как берег вода.

Как алкаши стеклотару, как море пехота
или как дворники всех пешеходов Москвы.
Как депрессивная Нарва и рифма «охота»
Галича, и в небесах океан синевы.

Так и живём: то серёжкой ольховой, то липовой,
то есть, кленовой. Да, кто же их всех разберёт!
Ветер июльский — то громко смеялся, то всхлипывал,
то затихал, как любимая, наоборот.

* * *

тесно-тесно мелко-мелко
как немногие и все
бегала по кругу белка
в бесконечном колесе
из себя не корча целку
и довольствуясь тюрьмой
навсегда забила стрелку
с бесконечностью самой

* * *

Ты в порядке? Да, я в порядке, —
не страшит — утешает смерть:
это, как на седьмом десятке
«Фантомаса» пересмотреть.

Возвратился я, наконец-то,
(снова страшно и вновь смешно)
в тёмный зал, где крутят из детства
сногсшибательное кино.

Выбирай: Париж или месса?
Выбираю смерть до греха.
Только жаль Луи де Фюнеса
под бессмертное: ха-ха-ха.

Мир — театр? Скорее — кино.
«Дружба»? «Родина»? Смех и грех.
Невозможно-прекрасное ино-
бытие, только не для всех.

Я вернулся домой, где снова
неба звёздного простыня,
будто саваном, как родного,
укрывает в ночи меня.

* * *

Если не дети — так внуки,
если не внуки — так пра:
книгу прадедушки в руки,
взяв, не уснут до утра.

Будет представлен к награде
слёзами правнуков он —
в несуществующем прайде:
прадед, дитя, эмбрион.

Вот они сядут бок о бок,
слёзы свои утерев:
«Был ли прадедушка робок?
Был ли бесстрашен, как лев?»

Был или не был? Не важно.
Важно, что будет ещё:
не существуя отважно,
время любя горячо.

Хочется верить — взаимно!
Как оказалось — не зря!
Тысячелетние вина
из пустоты стопоря.

* * *

Сто двадцать лет тому, — чуть больше —
пустынны были небеса.
И там паслись коровки божьи
среди люцерны и овса.

И нет: ни суеты, ни спешки
и времени не тает лёд.
Но плачут детки-сладкоежки
и молятся на самолёт.

* * *

Помнишь музыку вокруг
и отсутствие её:
певчие клевали с рук,
чем бесили вороньё.

Времена не выбирал, –
время выбрало само:
полноводно, как Арал
актуальное письмо.

Время наше истекло
и забыто, как мотив.
Я ссыкло и ты ссыкло —
лишь сплошной феминитив.

Соловьёв вороний ор
и ворон весенний гимн.
И душевный разговор
обезумевших вагин.

* * *

Прочисти голову Толстым
с любой страницы вновь.
И стань на время молодым,
поставив на любовь.

От сладких слёз, едва дыша,
проделав скорбный путь,
окукливается душа,
чтоб мотыльком вспорхнуть.

* * *

То состояние природы,
когда не лето и не осень,
когда уже самоотводы
берут чижи, обезголосев.

Когда вода в реке прозрачна,
но чаще набегают ряби
и небо выстирала прачка,
но высушит уже навряд ли.

Я так люблю его за то, что
тебя напомнило отчасти:
живёшь светло и суматошно
и не надеешься на счастье.

* * *

Не суров, но тянет к прозе, —
значит стар.
Мокнет ворон на берёзе:
кар да кар.

Возле церкви – лучше места
в мире нет,
где берёза, как невеста,
дарит свет.

---

Поэт. После окончания школы работал на судостроительно-судоремонтном заводе. Служил в СА. Закончил Литературный институт им. А.М. Горького. Автор многих поэтических сборников. Лауреат «Русской премии» (2011). Живет в Израиле.