* * *
Поговори со мной, сквозь эту ночь,
со стороны другой земного мира,
негромкий голос может мне помочь
остаться здесь — не глас трубы и лиры,
но голос — сквозь светящийся экран,
под стук, точнее, шелест, быстрых клавиш,
сквозь бред политики, через границы стран
(через границу тонкую стекла лишь),
сквозь болтовню и прения в сетях,
сквозь новостные мутные потоки —
так, словно мы на даче, мы в гостях,
сидим в тени, и видно: на припёке,
над шапками гортензий, столь проста
и столь легка, капустница витает,
цветком — цветком и только — занята,
что проще, да и легче, не бывает.
* * *
Разболится плечо – и никак ты его не уложишь,
ни с того ни с сего вспоминают ночные мозги:
был у Рембрандта друг, гениальный Ян Ливенс – и что же?
Вровень в Лейдене шли – та же умная точность руки,
те же нежность, и дерзость, и взгляда волшебная свежесть,
свет и тень, золотистые кудри…
А вот и выходит на круг:
то ль эпоха слепа, то ль Фортуна крива –
хоть талант и учители – те же,
а лежишь, вспоминаешь в потёмках:
был у Рембрандта в юности друг.
* * *
И эту женщину несчастную в метро,
и над рекой открывшийся вдруг город,
жерло тоннеля и моста ребро,
стальное небо и январский холод
запомнить и держать в себе, дожать
до сгустка, чтобы слово отступило,
чтобы сама собою говорила
суть? точность? боль? —
не знаю, как сказать.
* * *
Как будто призраки какие-то
друзья мне пишут иногда
ну как ты? как дела? какие новости?
а новость тут у нас на всех одна
а что читаю?
вот на упаковке
обжарить с двух сторон и до готовности
а что я думаю?
записываю
в столбик
имена
* * *
Мне город говорит: прости меня!
А я молчу… что я ему отвечу?
Пусть Бог тебя простит. И ты меня.
Пусть наши две навстречу будут речи
звучать, смыкаясь, в воздухе сыром,
в ноябрьской хмари над шоссейным смогом,
над гаражами, над пустым двором,
над этим сквериком, опять прости, убогим…
Пусти меня! — я говорю ему
и проезжаю мимо, мимо. — Хватит
держать меня за горло и слезу
выдавливать из глаз моих некстати.
Но резкость линий, сетка голых крон,
ряд фонарей сутулых, к повороту
идущих, стаи чёрные ворон,
но эта вот пронзительная нота —
куда её? куда всё это деть?
Зачем в глаза он смотрит, как собака?
С кем без тебя мне стариться, болеть,
смеяться, пить, бродить, стихи калякать?
* * *
Два облака волнистых
пересекают осень
два облака над жёлтым полем
я провожаю взглядом их
не вспоминаю
смотрю и только
Два облака волнистых медленных
как ясно видно мне
где ярко-белый переходит в тень
а серо-синий в густо-синий
и хорошо что никому слова
ни этим облакам ни нам с тобой
не требуются больше
любовь моя
* * *
Здесь я работал. По утрам спешил
по этой улочке, сменялись лужи
блестящим снегом, обнажался парк
и снова нежно зеленел весною.
Так незаметно годы шли — однажды
в две строчки заявленье об уходе
я написал, и в утренней толпе
меня на этой станции метро
уже не встретишь.
* * *
Господи сколько Ты меня ни испытывал
ни одного испытания я не вынес
сколько ни проверял
ни одной не прошёл проверки
вот и опять
стою и прошу о любви
о сладчайшем хлебе Твоём
к несладким Твоим хлебам
приступить не способен
* * *
Вот в этом доме я любил.
Высокий серый дом.
Любил-любил — и разлюбил?
Забыл? О чём? О ком?
Так вышло — мимо окон тех
я часто прохожу
и — нет, не слышу прежний смех,
в те окна не гляжу.
Мы переехали теперь,
и чай теперь не пьём.
У нас другого цвета дверь,
живём за ней вдвоём.
Не чай, а кофе по утрам
мы полюбили пить.
Но как делить на времена
простой глагол «любить»?
* * *
У ворот постоять, прикоснуться к белой стене,
помедлить немного, голову наклонив.
И наконец онеметь, довериться тишине,
уловив невесомый её мотив.
Липы в зелёном золоте, что-то своё шепча,
теснее сойдутся. Птица присвистнет. Бабочка перелетит.
Луч пробьётся, скользнёт по траве, добежит до плеча
женщины, которая рядом стоит.
И фонтан — в тени, у ступеней, негромкий фонтан.
Века переживший мрамор, струя ледяной воды.
Вот, пожалуй, и всё.
Весь мир человеку дан,
чтобы его пересечь и войти в сады.
* * *
— Что у вас нового? — Да ничего.
Нового нет ничего.
Старого — много, а нового нет.
Нового нет ничего.
Те же истории, та же всё хрень,
из году в год, изо дня в день,
та же судьба, дело — труба,
а нового нет ничего.
Та же, как спел нам мертвый поэт,
красная, красная кровь,
та же планета меж тех же планет,
та же капуста-морковь.
Те же — пора бы заткнуться — слова,
те же дожди у окна моего.
Красная, красная кровь.
Жизнь — и любовь. Смерть — и любовь.
А нового — нет ничего.
* * *
В небо взлетит тепловоза далекий гудок.
Тучи надвинутся. Травы качнутся под ветром.
И остается обрывок, клочок, лоскуток —
скоро прощаться с еще одним прожитым летом.
С жизнью как будто прощаюсь. Стараюсь успеть
что-то запомнить, понять в ежедневной рутине.
Август уходит. Известно, что время и смерть
общее нечто содержат в своей сердцевине.
Холодом тянет. Над крышами стелется дым.
Снова гроза с Куровскoй надвигается быстро.
Все это было со мной, это было моим,
и промелькнет, и погаснет, как малая искра.
Не удержать ничего, ничего не спасти,
с зонтиком мокрым шагая по дачной дороге.
Бог нам поможет! Но если мы даже в горсти
Божьей зажаты, то что нам известно о Боге?
* * *
Я спал на веранде, а день проходил стороной —
кололи дрова, вдалеке окликали кого-то.
И дождь начинался, и падал шумящей стеной,
и яблоня льнула дрожащей листвой к переплету.
И дождь проходил, и вечерняя пахла трава,
и солнце горело на каплях смородины красной.
Я сна не запомнил. Наверно, мне снились слова,
чтоб просто сказать, что и вправду мудра и прекрасна
текущая жизнь, проходящая мимо меня,
которой нет дела до нашей тоски и тревоги, —
и дверь открывали, и в сумрак полоска огня
ложилась из кухни, споткнувшись на мокром пороге.
Охотники на снегу
Видно с птичьего полёта,
как охотники с охоты
возвращаются по снегу.
И поджарые собаки,
сбившись в кучу, поспешают
за охотниками следом.
Добираясь до ночлега,
все промокли и устали
и выходят на вершину.
Уходя до горизонта,
впереди лежит равнина,
занесённая снегами.
Там далёкие деревни,
и кирпичные руины,
и готические шпили.
Там деревья и каналы,
и катки, и конькобежцы,
и дороги, и плотины.
Там пиликают на скрипке,
и служанки носят воду,
и на кухне жмутся дети.
Там прядут и вышивают,
чинят порванные сети,
выпивают у соседей.
Там из липы вырезают
немудрёные игрушки,
там расписывают глину.
Там в обнимку у харчевни
бродят пьяные солдаты
и горланят про чужбину.
В сером воздухе холодном
пахнет луковой похлёбкой,
пахнет брагою и хлебом.
Тишина повсюду веет.
День смеркается короткий.
Не оглянешься — стемнеет.
* * *
Над розовым морем вставала луна…
Георгий Иванов
Тёплым жёлтым сквозь синие зимние сумерки светит окно.
Через двор, чуть левее, сквозь ветки.
Сформулировать сложно… «Послушай, о, как это было давно?»
Или что-то подобное?
В сущности, смысл наблюденья, заметки
ускользает, но важное нечто — сквозит ли? болит? —
как признанье в любви,
как молитва без слов,
как прощенье.
Через двор эта лампочка в чьей-то квартире горит,
как положено символу — не уточняя значенья.
* * *
Вот что я думаю
вот я получил от Бога письмо
там написано
Миша ничего делать не надо
просто живи
Бог
* * *
Я только печальную слушать готов,
особенно, если без слов,
музыку, — не оставляет следа,
и всё же, как никогда,
насущна она, драгоценна она,
(по сути, она лишь одна).
А сотни извилистых наших речей,
товар палачей-стукачей,
ловчилы навар и винтилы улов —
уволь меня, я не готов.
Я слухом хотел бы за музыкой вслед,
в ней слышно прекрасное, ясное «нет», —
единственный точный ответ.
* * *
Ржавые пятна, бурые пятна,
серые блоки многоэтажек,
Франкфурт как будто, а вроде обратно
мы воротились, и под фюзеляжем
мир вырастает в подробностях частных,
в сцепках и спайках бетона-железа,
скоро проглотит гостей безучастных,
чуждых друг другу, бессонная бездна
аэропорта-левиафана,
по эскалаторам в недра потащит,
мимо прилавков, кафе, ресторанов,
выходов, входов и мест для курящих.
Буду шагать в ожидании чуда,
выйду на площадь, не понимая,
где эта ночь нас настигла, откуда
прибыли мы. И куда убываем.
Михаил Кукин
Поэт. Автор сборников «Коньковская школа», «Состав земли», КУФЁГА (Михаил Кукин, Игорь Фёдоров, Константин Гадаев. Стихи 1990 — 2023 годов). Публикации в журналах «Знамя», «Новый мир», «Кольцо А», Urbi, «Арион» и других. Дважды лауреат премии журнала «Новый мир». Преподает, читает лекции по литературе и истории искусства.
