Рассказ
Господь вывел меня и поставил меня среди поля,
и оно было полно костей… И сказал мне: сын
человеческий! оживут ли кости сии? Я
сказал: Господи Боже! Ты знаешь это.
Иезекии́ль, гл. 37, 1-3
1
Машину с водителем, заказанную в аэропорту Бен-Гурион, заняли двое. Красивая молодая женщина в холщовых брючках цвета сливок и легкой блузке, с распущенными по плечам волосами, сразу направилась к переднему сиденью. Дверцу перед ней открыл блондин с фигурой бывшего спортсмена, в зеленоватом дорожном костюме, дорогом и удобном. Сам он уселся сзади.
Водитель поставил в багажник чемодан и две сумки пассажиров, и вернулся в салон.
– От аэропорта до города Офаким 97 километров, время в пути один час семнадцать минут. Ну и до конечного пункта ещё минут пять, – объявил он. – Трогаем?
– Поехали, – негромко ответил пассажир.
– Музыку включить?
– Лишнее.
Дальше не было никаких разговоров. Скорость на главных шоссе в Израиле наблюдается строго, нельзя ни превысить значительно, ни замедлить. Спустя час белый «Лексус», обогнув Беэр-Шеву, свернул вправо и через пятнадцать минут притормозил у въезда в Офаким. Водитель включил навигатор.
– На Праздник Шалашей? – спросил он, впервые добродушно улыбнувшись. – До кибуца Реим еще пять километров.
Машина свернула влево, на узкую местную дорогу.
– Там же Газа! Вот она, рядом! – вскричала женщина в лицо водителю.
Он по-своему понял её взволнованность и поспешил успокоить:
– Не бойтесь, мадам, Газа за крепким забором, они не вырвутся. Если здесь проходит всемирный фестиваль, значит всё в порядке, о безопасности позаботились.
Показалась широкая песчаная долина, сплошь заставленная, с соблюдением некоторых линий, палатками и шатрами. По центру был виден большой круглый шатер под бело-голубым флагом. Вокруг полоскались еще разные флаги, воздушные шары и транспаранты. Местность выглядела бедновато – песок, дюны, местами невзрачные акации и чахлый кустарник.
Подъехали поближе, пассажир стал звонить кому-то. Не сразу, минут через двадцать, к машине лениво подошел парень, назвавшийся распорядителем, и с ним двое носильщиков.
– Это вам за ожидание, – пассажир протянул водителю банкноту.
– За всё уплачено, – возразил водитель.
– Не лишнее, – сказал пассажир.
Машина крутнулась и с веселым рокотом устремилась в обратный путь. Встречавшие, уточнив имена, отвели гостей в большую палатку с двумя койками, стоявшую удачно с края лагеря под кроной акации, подарили буклеты, сумочку с сувенирами и пожелали приятного отдыха.
Так Арнольд Добровейн, тридцати семи лет, и его привлекательная спутница Далия Кончакова, много моложе, включились в международный молодежный фестиваль транс-музыки, открывающийся на юге Израиля, у самой кромки сектора Газа. В Бен-Гурион они прилетели из Москвы тем же утром.
Увидев в палатке манящую свежим бельем кровать, Арнольд предпринял было попытку улечься, но Далия не позволила.
– Нет, не спать мы приехали в пустыню Негев, на Праздник Кущей! – восклицала она. – Пойдем осмотримся. Должен же здесь быть хоть какой-нибудь буфет с кофеваркой.
Воздух 15-го дня месяца Тишрей – а именно этот день значился на библейском календаре – среди акаций был свеж и прохладен. Даже в полдень солнце, мягкое за войлочной облачностью, стояло не высоко, песчаные волны нежно розовели, а в складках дальних холмов лежали синеватые тени.
Прошлись по лагерю, среди сотен разноцветных палаток и множества бесцельно слонявшихся людей. В стороне увидели несколько войлочных небольших шатров черного цвета, возле них живописную группу в длинных белых рубахах и клетчатых, обмотанных вокруг головы платках.
– Кто это? – спросили показавшего рядом распорядителя.
– Парни из соседней деревни, природные бедуины, – отвечал он. – Наняли для хозяйственных работ – ставить палатки, туалеты, костры разводить.
– Так это арабы! Что, не нашлось хотя бы сефардов? – спросил Добровейн.
– Бедуины в пустыне ловчее. Главное, они не знают ни английского, ни еврейского, можно говорить свободно. Да к тому же это не совсем арабы, а древние набатеи.
– А чего нарядились?
– Это их родная одежда. А кофейня вон там, за кемпингами, в зоне общепита. Голубой шатер…
Нашли, заказали кофе, чай и коньяк. Арнольд развернул взятый с собой буклет и стал читать: «Фестиваль психоделической транс-музыки «Supernova Sukkot Gathering», организован компанией Tribe Of Nova, израильская версия бразильского фестиваля «Universo Paralello». Безопасная оболочка для обретения внутреннего спокойствия, мира, гармонии».
– Не знаю, зачем мы сюда приехали! – сказала Далия, отпив кофе и завернувшись в клетчатый плед. – Что здесь делать? И эти все… цифровые аборигены. А в Москве пропустим такой интересный вечер (назвала модного режиссера). Нас приглашали. А здесь (крутит головой) пустыня, скука… И ради чего?
– Ты же слышала – ради спокойствия, мира, гармонии, – пояснил Арнольд. – В безопасной оболочке.
– Ох, уже здесь! – вдруг удивленно и даже как-то тревожно проговорила Далия.
Арнольд посмотрел по направлению ее взгляда и увидел идущего поодаль между палаток заметного мужчину восточной внешности.
– Кто такой? Ты знаешь его?
– Нет, нет, показалось.
2
Они жили вместе около года, но Далия уже порывалась уйти от него. И уходила, но всякий раз Добровейн разыскивал ее и возвращал к себе обратно. Он был крупно богат, с каждым годом каким-то образом становился еще богаче, а значит, как считается в их среде, еще сильнее и привлекательнее. И при этом у него не было совсем уверенности, что сумасбродная женщина, единственная, ни на кого не похожая, его не бросит. Это и удивляло, и бесило, и вязало его.
Страх и мученье всех богатых людей: они не верят, что их любят или что с ними дружат не из-за денег, что кому-то просто так, без притворства и обмана, нравятся собственно их человеческие качества, например, их глаза, походка, талант, щедрость и простота, юмор и дружелюбие. Богатым особенно тяжело с женщинами. С годами в каждой они начинают видеть охотницу за миллионами, подставу, шпионку, в лучшем случае честную проститутку. К тому же Добровейну наотрез не нравились «куклы» и «модели» – конкурсные красотки, глупые и манерные, с нарисованными лицами, с подкачанными губами и ягодицами, форменные идиотки, с металлической прописью в глазах «Продано!» или «Предложите свою цену». От вида их, от одного лишь их голоса, Добровейна начинало подташнивать. Но именно с такими водились его знакомые, такие заполняли салоны и клубы, предлагались конторами по торговле «лохматым золотом».
Далия пришла в его жизнь не по заказу, без рекомендации, самовольно. В клубе, куда он попал случайно, по недоразумению, она оказалась напротив, глаза их встретились – и Добровейн вдруг ощутил себя двадцатилетним студентом, стал смешить, говорить глупости, а она, удивленная его напором, весело-поощрительно заискрилась. Незаметно, условным сигналом, он отпустил водителя и охранника, а сам потом ловил такси, разыгрывая безлошадного, не сильно обеспеченного клерка, правда, с претензиями по части культуры и вкуса. Первые две недели они заходили только в недорогие кафе, и Добровейн, для чистоты эксперимента, даже не возражал, если подруга вносила при расчете какую-то денежку за себя. Но когда розыгрыш раскрылся, он с тревожным чувством ждал перемены в их отношениях. А она, казалось, не придала его новому статусу никакого значения, не показала большого интереса к смене такси на первоклассную машину с водителем, кафешек на шикарные рестораны и клубы, съемной квартирки для встреч – на особняк в поселке «Сады Майндорф».
Далия тоже поначалу играла с ним свою роль Золушки. Но однажды назвала местом встречи дорогой и престижный клуб. Добровейн пришел – и тут впервые увидел ее на сцене: в изумительно красивом испанском наряде она танцевала под музыку Сарасате. Как спичка, чиркнув ногой по полу, она высекла пламя, вспыхнула – и танец-огонь охватил ее с головы до пят. Как у жертвы погребальных костров, загоралось платье, мукой трепетали воспламененные, сгорающие руки. И вдруг, зажав огонь в горстях, танцовщица с горделивой улыбкой вдребезги о камень разбивала его, словно огонь был стеклянный. Отточено и четко – каждый жест чеканом в меди выбит – входила в сердце шестью ударами в секунду, шестью стуками каблуков, отбивающих чечетку. В бедро упершись рукою, стояла, задыхаясь, перед праздностью сытых. Смеялась над тщедушными и тщетными их желаньями, уходила от зрителей в свободный свой образ, отдаленный от жалких их потуг на восторг и безумство. И как божество, была осыпана рукоплесканьями и цветами. Тогда-то, в тот вечер, пляской своей горделивой, печалью и гневом, высоко занесенной рукой – она и взяла над ним власть. Арнольду стало казаться, что новая подруга знает о жизни, да и о нем самом, что-то такое, чего не знает ни он, ни его друзья, что она разглядела его насквозь и теперь может управлять им с неизбежностью, мягко, нежно и сильно, как луна управляет морем.
Время от времени Далия появлялась на телевидении. Необычным оказался круг ее знакомств, с многими людьми-звездами она зналась накоротке. Как-то в один из тихих любовных вечеров, после гастрольной поездки в Кабардино-Балкарию, она с видом вынужденного признания рассказала, что Далией Кончаковой она назвалась только в Москве, когда стала артисткой, альмеей (альмеей, сказала она, называют на Востоке искусную и совершенную женщину, танцовщицу и чаровницу). Настоящее же ее имя – Хазва, что, черкешенка родом, на свет она явилась в кавказских горах, высоко в ауле, родилась чуть ли не в орлином гнезде. Арнольду легенда понравилась, она очень подходила к ее внешности и характеру, к ее многоликости, но он продолжал называть ее Далией.
По мнению хроникеров московской тусовки, они были блистательной парой, но из тех, что сошлись на непродолжительное время, без всяких видов на перспективу. Сам же Добровейн думал иначе, хотел другого. Чего хотела Далия, чего она добивалась, он не всегда мог понять.
3
Однажды на столе осталась тетрадь, в которой она иногда вечерами что-то писала. Арнольд не выдержал искушения, перелистал, на одной записи остановился: «В иные минуты сама себе удивляюсь, когда святой хочется стать. Много святых сначала были великими грешниками, обманщиками, блудницами. А потом стали мучениками – из тоски по небу, по родине, из любви к святости. Надо только продраться сквозь декорации нашей жизни, пустой и лживой, чтобы вернуться домой! Туда, где мы были детьми, чистыми, глупыми, светлыми… где мы верили и молились. Вот и мы ждем, чтобы кто-то открыл нам дверь, указал путь.»
О чем это она? Или просто выписка из какой-то книги? А на другой странице:
«Отдыхаю и танцую в парк-отеле в Кабарде, близко от Эльбруса. Публика собралась особенная, тузы со своими эскортами, почти все из Москвы. И любой готов, я вижу, утянуть меня к себе. Скоро начнут украдкой телефоны предлагать, назначать свидания, делать ставки. Сколько раз мною пытались торговать, передавать друг другу как подарок. Но со мной не получается! Пора выбраться из этого круга. Вся изорвусь, погибать буду, но выберусь! Как отвратительны все театры и сцены, какая там грязь внутри!»
«На второй день в меня влюбился студент, почти мальчик. Смуглый, синеглазый, с красивыми, немного женственными (от молодости, наверное) чертами лица. Он приехал с отцом. Держится одиноко и отчужденно от всех, в том числе от родителя. И смотрит ожидающе в мою сторону. Ответишь ему взглядом, улыбкой – отвернётся. Я назвала его про себя Иосифом, понятно каким – Прекрасным.
Два дня у нас идут перегляды. И только. Да и будь он смелее, как ему подойти ко мне – я всегда окружена, заблокирована. Мне бы самой как-то вырваться к нему. Для чего? Просто узнать, кто он, как его зовут, что он любит, чем живет. Пусть он помечтает обо мне, увезет и сохранит меня в памяти. Вечная память – поют усопшим. Но помнить будут те, кто повстречал нас и полюбил живыми.
На третий день утром я смогла поздороваться с ним у входа на общий завтрак. С какой радостью он ответил! Смущался, но смотрел на меня во все глаза. Его зовут Еремей. Мода на старинные имена. Ерёма. Как хорошо!
После завтрака я вышла из ресторана и, сославшись на головную боль, отослала всех подальше, а сама пошла гулять за ограду, в сторону гор. И вскоре увидела его. Еремей сидел под деревом. Я будто знала, что он там будет. Он тоже не удивился мне, потому что ждал. В белом наряде, босая, я показалась ему, видно, особенно поэтичной. Он сказал: «Вы блистающая, как заря, грозная, как полки со знаменами». Он встретил меня этими стихами.
Я опустилась на траву, взяла его за руку и легонько потянула к себе. Но Ерёма вырвался и сел напротив. Впервые мы виделись так близко. Он разглядывал мой набатейский наряд и моё серебро. Среди цепочек на шее у меня был анх, коптский крест, ключ жизни, дар ясновидения, уроборос на левом запястье. Он назвал их и спросил, простые ли это украшения, амулеты – или действительно говорят они о чем-то тайном? Меня удивили познания московским парнем таких вещей.
– Так, продолжайте же! – сказала я. Ах, и сладко же броситься в крутой кипяток!
– «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино», – Еремей одолел смущение, голос его окрасился нежной силой. – «Нос твой – башня Ливанская, обращенная к Дамаску; стан похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти».
В словах его было столько пыла, в манерах – сдержанности, а в жестах – изящества, что не могла я не восхититься.
– Да не смущайся же, ведь этой песне три тысячи лет! Вот сейчас моя очередь отвечать на твои роскошные похвалы: «Виноградник был у Соломона в Ваал-Гамоне; он отдал этот виноградник сторожам; каждый должен был отдавать за плоды его тысячу сребреников. А мой виноградник у меня при себе». Как сказано – мой виноградник! У меня при себе! И стыдно, и сладко! «Приди, возлюбленный мой, пойдем в виноградники, там я окажу ласки мои тебе». Вот какие смелые и тогда были девушки! Не скрывали своих желаний.
Ох, последние слова, шепотом, прозвучали как любовный зов, как настоящее обещание. Было отчего смутиться отроку! Но я пощадила его, тут же сменив тон, дала понять, что все это было игрой, декламацией, и не больше.
– Как только я тебя увидела – одинокого, грустного, словно слетевшего откуда-то, я мысленно назвала тебя Иосифом, – заговорила я с внезапной для самой нежностью. – Ну, ты знаешь каким – тем самым, Иосифом среди лживых и ненадежных братьев, готовых продать кого угодно. И я сразу почувствовала – ты, как и я, живешь среди чужих, потерялся, а тебе вернуться хочется в родные края. Таким, как мы, всюду чужбина! И мы тоскуем по родине. Она не здесь и не в Москве. Может быть, она где-то в прошлом. Тебе не хочется иногда уйти в прошлое, в другие времена? Где просторнее, светлее, чище, где жила глубокая вера, пылали настоящие чувства.
– О, очень хочется! Я ведь потому и изучаю древность, Восток. И там воочию видишь, что империи, вообще большие, сильные народы и государства, создаются не людьми, а богами. А богам неинтересно смотреть на то, как люди едят, спят, совокупляются и тратят себя на деньги. Боги требуют жертв и преданности. В империях необходимо сражаться, верить, любить, побеждать. Строить храмы и творить мистерии. Но какие храмы сейчас, когда в мир приходят развлечься. Надо ждать, стиснув зубы, когда переменятся времена.
Теперь пришло мне время смотреть на него с удивлением.
– Но иногда думаю, – продолжал Еремей, – может быть нам только кажется, что там было лучше, а жизнь в главном всегда одинакова?
– Я говорю не о том прошлом, что в истории, которое мы сейчас якобы изучаем, – ответила я. – То прошлое, о котором я говорю, совсем другое, о нем всего несколько строчек в святой книге. Оно мне видится иногда, когда я одна в горах или у моря. На закате, когда небо золотое, в лучах… Вот там наше место, наша родина, там, за пылающим горизонтом. Там и отец наш ждет нас. Но туда, в то место, по которому я тоскую, можно попасть лишь со смертью…
Еремей неподвижными глазами смотрел на меня, не смея прервать.
– Мы ищем, за кем пойти, жаждем узнать силу, к которой примкнуть, чтобы только не остаться среди чужих. Чтобы расслышать, когда придет время, обращенный к нам зов, приказ, от которого нельзя уклониться. Я знаю, и тебе хочется, чтобы приказывали, а ты слушался. Потому я сейчас и заговорила с тобой. Мне ты будешь с радостью подчиняться. Ведь ты уже знаешь это? Согласен?
Я говорила вроде бы и шутливо, а в то же время искренне, с душевным напряжением.
– Знаю, согласен, – сказал Еремей. – Приказывайте. От вас идет свет, идет сила.
– Вместе мы преодолеем свое одиночество, обретем друзей, братьев. Потому ты так рад мне, так сильно ко мне тянешься. Не обожгись! Вдруг я захочу от тебя большего, чем просто дружбы и поклонения. Вдруг заставлю по-настоящему влюбиться в меня. Ты еще не знаешь, что это такое. С настоящей любовью человек отказывается от себя ради другого, готов отдать жизнь за него. Когда ты понадобишься мне, я позову и отдам тебе свой приказ – и ты с радостью его выполнишь, не спрашивая ни о чем.
– Там, в Москве? – прошептал Еремей, потянувшись ко мне лицом.
– Не знаю – здесь, там, на другом свете. Только не думай и не фантазируй об обычных отношениях. Ты мне не для этого нужен. Да и тебе, я знаю, от меня нужно не это.
Еремей молча смотрел на меня, наверное, не вполне веря услышанному, но и не удивляясь. А на другой день я уехала. В Москве я получила от него записку со стихами:
Есть речи – значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.
Не встретит ответа
Средь шума мирского
Из пламя и света
Рожденное слово.
Но в храме, средь боя
И где я ни буду,
Услышав, его я
Узнаю повсюду.
Не кончив молитвы,
На звук тот отвечу,
И брошусь из битвы
Ему я навстречу.
Неужели сам сочинил? Впрочем, такие стихи не сочиняют – они сходят в душу готовыми.
Он просил меня о встрече, но я отказала. «Время нам еще не пришло. Ждите», – написала я. Понимаю, что поступила жестоко. Но как я могла ответить? Куда я пойду – он пойти не может. Не его дело».
4
В пустыне темнеет быстро. К вечеру снова все оживились в ожидании программного развлечения – концерта этнической музыки.
Далия стала готовиться к выходу, Арнольд сидел и смотрел на нее. Ловкими умелыми движениями она натянула шаровары, сверху рубашку-куттонет, вынула из чемодана платье цвета индиго с богатой вышивкой на груди и на рукавах. Сказала:
– Подарок иорданской королевы Рании, самой прекрасной королевы на свете. Она палестинка. Помоги мне.
Платье крепкого жатого шелка пахло мускусом и шафраном. Оно легло сверху на плечи Далии, пало вниз тяжелыми складками – и тут же превратило ее в царицу Востока, прекрасный образ минувших времен и преданий.
– Рахиль! Рахиль в шатре Иакова! – восхищался Арнольд, заключая её в объятия.
Освободившись, Далия обвязалась цветным поясом, лоб и волосы обрамила ободом, сплетенным из цветных нитей с жемчугом, всунула ножки в мягкие белые башмачки с загнутыми вверх носками – и они отправились искать музыкальную площадку.
Зрители заняли расставленные шезлонги и сиденья. Музыканты сыграли несколько композиций на исторических инструментах, а певица Хева под аккомпанемент арфы спела псалмы на иврите и арамейском, то есть так, как они звучали при царе Давиде и при царе Ироде. Концерт еще не окончился, когда музыкальный менеджер фестиваля Хен Мизрахи подсел к Далии и что-то торопливо стал говорить ей и ее спутнику, явно что-то прося, убеждая. Далия порылась в своей сумке, нашла и протянула диск:
– Поставьте вот это, с двенадцатой минуты.
Рассмотрев диск, Мизрахи объявил со сцены:
– К радости и восхищению, в нашем празднике участвует звезда балета, несравненная Дали Кончакова. Она согласилась показать нам образец своего удивительного искусства. Под композицию палестинского музыканта Абеда Азри.
Далия поднялась и в царственном своем платье взошла на сцену. Рыже-золотые волосы ее были разбросаны по плечам и в свете софитов казались языками чистого пламени. Из колонок послышались дробные мелкие звуки дарбука, тягучие всхлипы лютни. Далия опустилась на пол – и вся как-то поникла, сложилась, уронив руки и голову, казалось, в полном бессилии. А мелодия между тем нарастала, наливалась цветом и силой, звуки барабана и духовых становились громче, настойчивее. Музыка оживила танцовщицу, подняла с земли, она закружилась, подняла руки – но все это в изнеможении, подневольно, словно повинуясь кому-то, чьей-то незримой силе. Вся вздрогнув как от ожога, закрылась руками, изгибаясь и трепеща. И снова невидимой плетью обожгло ее тело, танцовщица вздрогнула, пала, бичуемая, извиваясь на земле. Трудно, с болью, со страданием встала, медленно закружилась. Удар плети заставил ускорить движение. Музыканты все сильнее и тверже отбивали ритм. И вдруг на танцовщицу снизошло вдохновение, ярость боли и страсти, она ощутила свою силу и красоту, неуклонно и неудержимо действующую на мучителей. И тогда не невольница, не жертва явилась в танце, а победительница, жрица, охваченная священным безумием, огненным вихрем. «Я бич! я пламя!» – говорил ее стан, летающие языки огня вокруг головы, дробно стучащие ноги, вздымающаяся грудь…
Себя забыв, Арнольд впивался – глазами и колким сердцем – в пламенный образ. Он почему-то вскочил с места, потом опомнился, сел, снова поднялся. Вдруг ощутил позади чье-то дыхание, шепот. Прямо за ним стояли измаильтяне, цокали языком, что-то чуть слышно говорили друг другу… И среди них он увидел того самого молодого мужчину восточной внешности, которого они с Далией заметили в лагере еще днем. Он был красив, мужествен – и головой под бело-красным платком похож на пророка. «Селям!» – негромко сказал он оборотившемуся Арнольду, чуть склонив голову. И отошел в сторону.
Когда Далия вернулась со сцены, они с Арнольдом остались посидеть, заказали вина. Звучала электронная музыка. Люди шумели, курили, смеялись, кое-где начали танцевать.
– Как ярко и необычно сегодня ты выступила. Живое пламя! – Сказал ей Арнольд.
Он смотрел на Далию и удивлялся по-новому проявившейся ее красоте, как будто он видел ее впервые. Главное заключалось в глазах: сердоликовые цветом, лучистые, чувственные и умные, они, подобно лампадам, озаряли худощавое лицо с неяркой природной алостью губ. Ее грудной, низкий голос действовал на Арнольда безоговорочно, лишая его всякой способности возражать и сопротивляться. Он видел дрожание ее руки, державшей бокал с вином, неровность ее дыхания…
Они сидели и молча смотрели на толкучку перед сценой. И тут поодаль снова показался тот самый… Араб делал им какие-то знаки, вроде бы звал к себе. Далия, словно ее тянуло магнитом, поднялась и, не сказав ни слова, пошла к нему сквозь толпу. Потом они разговаривали, как знакомые. Больше говорил он, а она согласно кивала головой. Арнольд смотрел на них, но не мог бы сказать, сколько времени это продолжалось. Ему стало страшно, так страшно, что похолодели руки и зазнобило всего. Он отпивал вино – и не чувствовал вкуса.
Потом араб ушел, Далия вернулась.
– Это Турал, он учился в Москве, – объявила она.
И только-то. Арнольд и не спрашивал.
Но Далию что-то терзало, какая-то шла в ней борьба.
– Не думай ничего плохого, – заговорила сама. – Турал мне не нужен, я ему тоже.
Арнольд промолчал. Только правое веко у него почему-то подергивалось.
5
Они с трудом просунулись сквозь толпу в темноту, на воздух, под ночной купол. Луна стояла уже высоко, но ей не под силу было погасить низкие звезды пустыни. Издали, со стороны холма, ночь озарялась всполохами огня – это у бедуинских шерстяных палаток пылал костер, оттуда несло жареным мясом и слышалась негромкая мелодия зурны и думбека. Эта другая, параллельная, неизвестная жизнь влекла и пугала.
– Пойдем к ним! – Неожиданно сказала Далия, взяв спутника за руку.
Арнольд вздрогнул и отшатнулся:
– Куда? Там же эти…
– Да, набатеи, кочевники. Представляешь, как интересно! Мне хочется с ними поговорить. Шашлыка поесть…
– А на каком языке ты собралась говорить? Вряд ли кто из них владеет английским.
– Здесь говорят на левантийском, это диалект арабского. Я его немного знаю.
– Да что ты! Откуда?
– С детства.
– У тебя на каждый случай своя биография!
– Этот случай – последний. Другого не будет. Ты мог бы помнить, что меня зовут Хазва. Так пойдем же!
Арнольд, сжав ее ладонь, сказал просительно:
– Давай не пойдем! На что они нам? И вообще я устал…
Они подошли к своей палатке, остановились. Далия обернулась в сторону огня, Арнольд смотрел на нее. На лице ее дрожали блики и тени. У костра зарыдала зурна.
– Не хочу спать! – Решительно сказала Далия. – Я ненадолго.
И выдернув свою руку, она пошла на огонь.
Арнольд проводил ее взглядом и вошел в палатку. Не раздеваясь, упал на кровать. «К чему мы здесь? – Обреченно подумалось ему. – И сколько будет нудить эта музыка!»
Он не чувствовал ни обиды, ни ревности, одно раздражение. Оно терзало и жгло его. Невозможно было дальше оставаться в палатке. Он схватил куртку и вышел наружу. Там, у костра, негромко смеялись и пели, двигались острые тени. Сверху на все равнодушно смотрела луна. Арнольд повернул в другую сторону. Простор пустыни, бледный от лунного света, точно тянул его. Он шел, не разбирая пути, по хрустящим камням и сам не заметил, как взобрался на возвышенность. Одна сторона холма была покрыта черной тенью, другая же освещена так, что на ней можно было разглядеть каждую былинку. Немного ниже вершины виднелся неширокий выступ. Арнольд спустился к нему и присел на плоский камень. Чувство нелепости, необъяснимости, безобразности происходившего угнетало его. Он поднял глаза вверх, к небу. Оттуда безучастно смотрела луна, непонятно зачем мигали звезды, нависал непонятный ужас. «Вдруг она уж вернулась!» – с надеждой подумал он и быстрыми шагами пошел к лагерю.
Далия действительно оказалась в палатке. Она лежала на кровати и при свете ночника что-то читала. Арнольд сбросил куртку и опустился на свою постель. Тяжесть с души почему-то не уходила, а нарастала. Как-то надо было начинать разговор.
– Что ты думаешь обо всем этом? – спросил он.
– Ты о чем? – отозвалась она, мгновенно взглянув на него поверх книжки. – Мои мысли, ты знаешь, обычно под цвет моего платья. Значит, сегодня – индиго.
Арнольд понял, что Далия свернулась и затворилась в раковине, что теперь никакие упреки и жалобы на нее не подействуют. Он знал эту ее особенность замыкаться, не любил и боялся ее в такие часы. Ему хотелось сказать что-то решительное, важное, чтобы поразить ее и заставить выйти из укрытия, открыться ему. Но, удивляясь самому себе, ничего не придумал кроме банальных попреков:
– Ты обещала, что больше такого не будет. И вот снова… И где!
– А, на святой земле! Ты это хочешь сказать?
– Да, это! Ты говорила, что если поедем, ты будешь вести себя хорошо. Ты обещала.
– Я сюда не стремилась. И обещала тебе быть паинькой с твоими дружками. А Турал – из другой оперы. Он звал меня к костру, хотел угостить. Что в этом плохого? Надоело мне! Там, у костра, хоть что-то живое.
– Живое! Ненавижу этих дикарей! От одного их вида становится не по себе, словно мы заехали в Сирию или Сомали. Кажется, вот сейчас вытащат пистолет или нож…
– Да, в них сила, энергия, мужское начало. И, если способен увидеть, достоинство и изящность во всем, во всех движениях. Меня это восхищает. Иногда ведь один жест, одно слово, одна интонация стоят того, чтобы из-за них кому-то отдаться.
– Ты, я знаю, нигде не пропустишь, если тебе захочется. Устроила мне кошмарный вечер.
– Кошерный?
– Замолчи! Ты нарочно меня злишь?
– Давай без скандала! Иначе я уйду сейчас же. И потом уйду навсегда.
– Не уйдешь! Никуда не уйдешь! – вскочил он.
Далия бросила книжку в сторону и поднялась на кровати, поджав ноги. Арнольд сел напротив. Она смотрела на него в упор.
– Вы по какому праву меня ревнуете? – спросила она, нахмуриваясь. – Чего смотрите? Разве я давала вам какие-то обеты верности? Или требовала их от вас? Я больше всего ценю свободу, ту самую, о которой вы все говорите и которой никому не даете. Да, я порой не отказывала, если кто-то искренне, горячо, по любви добивался меня. А вы хотите сделать меня своей собственностью, присвоить мою красоту себе. И никогда, заметьте, ни разу не сказали мне простого слова «люблю». Знаете, почему? Я вам скажу – из страха себя связать каким-либо обязательством, чтобы признанием в любви не набавить мне цену, а себе не снизить. Все как на бирже!
– Не в словах дело, говорю я их или нет. Некоторые слова мне, так я устроен, трудно даются, я не актер. А вот ты все время играешь. Ты не любила, а притворялась, жила со мной. И готова при случае пойти с кем угодно. Каждый случай для тебя спектакль, праздник. Ты и здесь ищешь. Но ничего не будет, я не допущу праздника! Как бы то ни было, ты здесь со мной. У меня тоже есть права!
– Какие у вас права на меня? Кто вы вообще?
– Права на себя самого, на свою жизнь. Понимаешь ты это? Из-за тебя мне теперь стыдно своей жизни. Да что там! Самого себя не выношу, своего лица, своей натуры, из-за того, что я не тот, что я не смог тебя по-настоящему увлечь, покорить. Или хотя бы понять.
– Приходится выбирать – либо понимать и знать женщин, либо любить их, – насмешливо сказала она.
Но он не расслышал, а продолжал свое:
– Из-за тебя мне стыдно встречаться с родственниками, с прежними друзьями. Я всех потерял, стал посмешищем. И ты уходи! Хоть совсем уходи, буду один, совершенно один, как в могиле.
– Не давите на жалость, не пожалею! В вашем мире нет жалости, вообще нет ничего настоящего. Только вы могли придумать такое – устроить праздник под стенами тюрьмы, в которой два с половиной миллиона узников, пить и забавляться на глазах у голодных и погибающих. Они рядом, в километре от нас, я дыхание их слышу. Вот что такое Накба. Мне стыдно, что мы здесь. Нас накажет Господь!
Голос ее налился горячей силой:
– Вы думаете вас любят, а вас ненавидят. С вами дружат – и не поколеблются столкнуть в пропасть. Вам оказывают уважение – а в душе презирают. Те, кто вас охраняют – мечтают убить. Ваше богатство и могущество – дым в ветряный день, улики вашей вины. Что вы так смотрите? Никто вам такого не говорил? Вам главное, чтоб было комфортно. «Делай, что хочешь, но чтобы я ничего не знал, мне так удобнее» – вот что вы мне всегда давали понять. И скажите, зачем вам я? Зачем вам живая женщина? Купите себе пластиковую, с ней проще. Закажете – и сделают на меня похожей, точную копию. А мне надоело быть дорогой игрушкой. Сладким куском, который облизывают со всех сторон, чавкают, слюни пускают. Я лучше убью себя, чем так жить! Да, лучше умереть! И я готова. Хотите пойти со мной туда? Хорошо ведь вдвоем. Нет, не пойдете!
Арнольд сидел, обхватив голову. Он не мог больше слушать этот бред, ее надорванный голос. «Что она говорит? Это какое-то безумие! Да, она не в себе, она сумасшедшая. Почему он раньше не догадался? Может, она там с чертями накурилась чего-нибудь? И как теперь дотянуть до конца? Нет, что она говорит? Надо понять, надо принять меры».
– Той, которую ты знал, больше нет, – говорила она. – Далии Кончаковой нет, сгнила. Я ее отрежу, как гангрену хирург. Я Хазва, слышишь! И если ты еще полезешь ко мне – я убью тебя, слышишь!
И она действительно показала вдруг из-под подушки что-то блеснувшее как кинжал или нож. Но не это испугало Арнольда. Его пронзил стон, который она издала, похожий на вопль раненого зверя, от которого бросило в холод и дрожь. Внезапно он понял, что коснулся жилы, под напряжением провода, расслышал подлинную боль – и все, что было проговорено у них до сих пор, показалось ему теперь игрой и рисовкой. В груди его поднялся комок, настолько новый, невозможный прежде, что он не смог с ним совладать. Комок сжимал горло. Что это, что такое? Кто это рыдает? Кто дико кричит, не владея собой? Да это же он сам, Арнольд! Презрев угрозу, он бросился к Далии, сжал ее так, что в плечах косточки хрустнули, а нож со стуком упал на пол. В начавшейся борьбе, в объятиях, они комком полетели с кровати. Женщина слышала, как короткими яростными ударами сердца ее прибивают к полу. Но она не покорилась. Мужчина метался на ней, душил в объятиях. Потом дернулся и, изливаясь, мучительно застонал. Когда затих, она столкнула его с себя…
6
После мгновенно наступившего забытья, провала, беспамятства Арнольд вдруг испуганно вздрогнул и очнулся. Он лежал на полу, один, в скомканной одежде. Прислушиваясь, он поднял голову – и тут же с внезапной обреченностью, с жутким ознобом понял, что вторая кровать пуста. Сердце его заколотилось, во рту пересохло. Если бы он попытался закричать – ничего бы не вышло, только прерывистый хрип. Хотел встать – и снова упал. После этого еще какое-то время лежал без движения и без ясной мысли. Наконец собрался с силами, кое-как натянул одежду, отыскал фонарик и откинул полог палатки. Холодной свежестью обдало его. Время было не позднее, как он предполагал, а раннее, третья стража. Небо на востоке светлело…
Бесконечно сеялась откуда-то сорная музыка, лунатическим электричеством отсвечивали палатки, множество парных призраков, как заведенные, продолжали танцы, беспробудно покачиваясь в полусне.
Арнольд бросился к черным бедуинским шатрам. Там спали. У входа чернело кострище без огней. Вспомнился ему почему-то древний обычай раздирать в знак скорби свои одежды и посыпать голову пеплом.
Арнольд подошел к одному из шатров. Сердце отчаянно билось. Вдруг она там, с ним? Будь что будет! Он включил фонарик и, подняв полог, провел лучом по внутренности тесной норы. Взбитая постель, разбросанные вещи – и никого.
Она сбежала с Туралом? Но куда отсюда можно сбежать? В Газу пути нет, она оцеплена израильскими военными. Тогда беглецов следует искать в Иерусалиме или в аэропорту! Срочно надо известить власти, перекрыть вылет и выезд!
Расталкивая встречных, попадая ногами то в погасшие костры, то в коробки с мусором, то в обнимающихся любовников, Арнольд прошел срединой через весь лагерь. Руководители фестиваля не находились. Он вернулся на окраину, близко от своей палатки сел под деревом, лицом в колени, и беззвучно заплакал. Сил у него больше не было. Ожидание неведомого, но явно страшного становилось невыносимым.
Прошло сколько-то времени, почти рассвело. Посмотрел на часы: двадцать седьмого. Стал задремывать. Вдруг земля под ногами дрогнула и жутко взвыли сирены. Чей-то громовой голос, поверх сирен, велел всем пасть и прижаться к земле. Со стороны моря над лагерем с гудением пролетели черные стрелы ракет.
Множество людей кинулось к дороге, к стоянке машин, замелькало в деревьях, в посадках. Арнольд поднялся и тоже побежал из лагеря. Ему почему-то пришла мысль, что в той стороне среди бегущих может оказаться и Далия. Вдруг позади что-то затрещало, бабахнуло, люди громко закричали и стали падать. Арнольд оглянулся и увидел с края поляны несколько грузовиков и фургон, за ними на мотоциклах бородачей в камуфляже, грозно кричащих, с оружием в руках. Они стреляли по толпе, по машинам, по палаткам. Все было как в кино, красочно, неправдоподобно, но вид и страх смерти были настоящими.
На парковке Арнольд увидел, что одна из машин стояла настежь распахнутой, рядом лежал ничком парень в клетчатой куртке, с кровавым пятном на спине. Арнольд хотел посадить его, пытался поднять, но он не подавал признаков жизни. А машина… ключ в замке, мотор работал. Арнольд вскочил в кабину и, крутнувшись, погнал в сторону всходившего солнца. Только въехал на гребень, как фугас догнал его по колесам. Машина проскрежетала по асфальту и загорелась. Он выбросился из кабины и пополз в спасительные кустарники. Объятая пламенем, машина не взорвалась, но горела долго и жарко.
В лагере продолжали стрелять. Не смея покинуть убежища, зарывшись в листья, Арнольд видел боевиков, гоняющих по лагерю на мотоциклах и стреляющих из гранатометов по случайным целям, горящие палатки, трупы. Несколько налетчиков приземлились на поляну с парашютами, как будто с неба упали. Еще несколько прилетели на дельтапланах и даже как будто на дирижаблях. Некоторых людей, всего лишь полчаса назад бездумно плясавших, боевики брали в плен – связывали, а потом заталкивали в фургон.
Спустя час-полтора с восточной стороны показались на машинах израильские полицейские, за ними военные. Они вступили в перестрелку с напавшими, те отвечали. Пули и снаряды летали над полем. Потом боевики стали отходить. Послушался мощный гул и в небе показались тяжелые вертолеты. Они стали бить ракетами по оставшимся в лагере постройкам, шатрам и машинам. Пожирающий огонь накрыл всё поле и, оставив дым и пепел, ушел в сторону моря.
На фестивале Supernova погибло 347 участников, израильтян и граждан других государств, 17 полицейских, 40 человек похищено. В общей сложности 7 октября 2023 от рук палестинских боевиков на юге и в центре Израиля погибло 1200 человек, ранено 4700, взято в заложники 251.
В ответ израильская армия убила более 50 тысяч жителей Газы, из-за блокады тысячи палестинцев умерли от жажды, голода и болезней. Бомбардировками и артобстрелом все города и селения Газы были превращены в щебень и пепел.
Геннадий Литвинцев
Прозаик, журналист, член Международной гильдии писателей. Родился в 1946 году в китайском городе Харбин в семье русских эмигрантов. Окончил исторический факультет Уральского государственного университета. Работал журналистом, корреспондентом ряда союзных изданий в Прибалтике и «Российской газеты» в Воронеже. Автор многочисленных публикаций в журналах и альманахах, нескольких книг прозы и стихотворений. Победитель литературного конкурса Довлатовского фестиваля искусств, лауреат Всероссийской литературной премии им. П. Бажова.
