Рассказ
От холода в доме у Аси стали умирать растения. Суккуленты ещё как-то держались, но на травянистые жалко было смотреть. Особенно жалко было гибискус — летом он даже цвёл нежной розочкой.
— Тут тебе не Китай, — цинично сказала Ася, вздыхая.
Они умирали в муках — листья их истончались и скукоживались, прежде чем пасть окончательно, стебли чернели и ломались, выгибаясь в невероятных корчах предсмертной агонии. Ася пробовала поливать их с удобрениями, но стало только хуже — вода не впитывалась в землю, они подыхали, как старики в совковом доме престарелых, — в мокрых постелях гниющей почвы.
Ни одного из растений Ася не покупала — все проращивала из веточек и листиков, отломанных в гостях или просто на улице в тёплое время года. Сама замешивала грунт с питательными веществами, следуя советам специалистов, сама лепила из глины и расписывала горшки. Поэтому это было не просто потерей атрибутов быта, а вымораживало в прямом и переносном смысле.
Ася, как человек деятельный и энергичный, сразу же стала думать над решением проблемы, прорабатывать варианты.
Можно было сдохнуть вместе с ними или даже быстрей, чтоб не видеть их мук. Для этого в существующих обстоятельствах не требовалось никаких особых усилий, напротив — усилия требовались, чтобы выживать. Все розетки в её халупе искрили, обогреватель несколько раз загорался, газовый баллон как-то вообще взорвался, электрическая плитка, которую она купила после этого, била током, так что приготовление ужина превращалось в слегка садистскую процедуру. За еду приходилось не только работать целый день, но и перетерпеть несколько электрических разрядов, в туалет надо было бежать в темноте по обледенелому каменному двору, рискуя навернуться башкой о камни. А один раз на пешеходном переходе, по которому она в кои-то веки пошла, не перебегая между машинами, её сбил какой-то бухой козёл.
То есть вариантов было множество.
Люди тут вообще часто калечились или умирали, или и то и другое, все горевали, конечно, но не считали это чем-то особенным и сверхъестественным. Двадцатилетний парень на прежней работе вообще умер от ангины: покашлял-покашлял, а потом задохнулся и умер. В заключении о смерти так и было написано: причина смерти — ангина. То есть это направление жизни отнюдь не обещало лёгкой и быстрой смерти без мучений, но было легко организуемо, поэтому казалось Асе каким-то неспортивным.
Раздать умирающих тоже было некому: все знакомые, у которых она брала по листочку, жили в таких же каменных неотапливаемых джунглях в частном секторе и так же сейчас выбрасывали своих увядших, некогда блестяще-зелёных питомцев. Впрочем, не в таком количестве и без всякой рефлексии.
Исключением был Севак — повар ресторана, где Ася раньше работала. Он жил в доме слегка потеплей. Но тоже не вариант — он её и уволил, уж больно она стала доставать его своей решительной и напористой любовью. Это совершенно не вписывалось в его представления о жизни вообще и о надлежащем поведении девушек в частности.
— Женщина должна быть благодарна за то, что ты ей дал, — говорил Севак Асе чистым русским языком с чуть гортанным акцентом, сердито моргая бархатными глазами и ловким движением большой руки как бы намекая на то, что он ей дал. — А не истерить!
Но Ася истерила со всем своим решительным напором и была немедленно изгнана. Вряд ли он взял бы после всего её растения на передержку, да она и сама бы не попросила.
Промежуточным вариантом было накопить денег на ещё один или более мощный обогреватель. Это представлялось пока нереальным. Да и вряд ли проводка выдержит.
Можно было просто плюнуть и забить на слабаков. Заниматься кое-как выживающими суккулентами. Рассадить их в освободившиеся горшки, например, слегка обновив грунт.
— К этому, в конце концов, видимо, всё и придёт, — прикидывала Ася, — но всё же надо сперва слегка побороться.
Для борьбы она решила обратиться к высшим силам. На вечере русской поэзии (бесплатном, но надо было заказать бухло в кабаке, где проходил вечер, а Ася не заказывала, так проскочила, да ещё и со своей домашней бутылочкой) Ася познакомилась, вероятно, не в последнюю очередь благодаря своей бутылочке, с забавным чуваком. Чувака звали, видимо, Володей, но сам себя он именовал Зеев. Так и представился и очень на этом настаивал. Под завывания ветра за окном они прослушали Пушкина, Блока, Пастернака и Бродского в исполнении хозяина бара, потом народ стал читать свои собственные стихи, и Зеев почитал свои стихи, и Ася почитала свои стихи, и оба остались довольны друг другом. Выйдя на улицу покурить и глотнуть из Асиной бутылочки, они разговорились, и Зеев позвал Асю в синагогу на праздник Ту би-Шват — Новый год деревьев. Она никогда не бывала в синагоге, но сразу поняла: это знак свыше. Где деревья, там и остальные растения. А где Новый год, там и новая жизнь.
Ночной город таил в себе не только унылое угасание, но и новые таинственные приключения. Хрустела не только обледенелая зелень в проёмах сиреневых пузырей дворов, проколотых каменным холодом, оплетённых почерневшими голыми виноградными лианами, некогда сочившимися горячими багровыми гроздьями, — в колком беззвёздном сумраке, если вглядеться, поднималась лестницей в небо упрямая горная гряда, как ребристые стебли молочаев и кактусов.
Ася шевелила пальцами замёрзших рук в карманах куртки и представляла себе, что это её ветки и сучья, и у неё скоро будет Новый год.
Зеев, впрочем, тоже казался ничего себе. В свитерке, в пиджаке, в джинсах, как с картинок, угловатый, с глухим упрямым голосом — это сразу прям хорошо. Его можно было бы нарисовать одной линией, не отрывая карандаша, а потом оттенить штриховкой.
Но сейчас было не до него.
На пути в синагогу Ася заблудилась. Она долго бродила промеж пятнистых домов, серо-розоватых и лиловато-рыжих, карабкающихся своими невысокими этажами и пристройками вверх по склонам, тянущихся плосковатыми крышами к свистящему птицами горному горизонту. Зашла в подворье молокан и чуть не прибилась к ним, забрела на центральную площадь и прикинула себя принцессой в этом небогатом замке с башенками и часами, но нет, она была отнюдь не принцесса. Вышла каким-то образом к пышной цветастой мечети и даже обошла её вокруг, изумляясь этой внезапной пышности. Уже смеркалось, будто на город опустилась тёмная и густая пушистая занавеска. В общем, когда Ася добрела до синагоги, такого же двухэтажного человеческого домика с лесенками, отличавшегося разве что звездой Давида на бугристой стене и мезузами на косяках, молитвы уже шли полным ходом.
Она не решилась войти, всё ждала Зеева во дворе, потом народ стал спускаться вереницей по лесенке вниз.
— Чего вы здесь стоите, пойдёмте кушать, — ласково сказал ей какой-то парнишка, потом вышел и сам раввин, и сразу Асе понравился. Коренастый такой, бородатый мужик. В тусклом свете фонаря у входа Ася разглядела грустные добрые глаза и высокую меховую шапку.
Ася даже смутилась, точнее, изобразила смущение, вообще-то ей не свойственное, но вроде бы приличествующее моменту, по её представлениям. Стала что-то лепетать, мол, меня Зеев пригласил.
— А что тебе Зеев? — спросил раввин мягко и весело. — Ты что — его жена? — уточнил он с внезапным осуждением.
— Нет, нет! — почему-то стала горячо отрицать Ася.
— Ну так чего? Может, он вообще не придёт, — скептически заключил раввин. — Заходи уже!
Ася зашла, всё так же старательно изображая неловкость и скромность. Длинный деревянный стол ломился от небогатых местных яств: сладкого риса, фиников, инжира, винограда, гранатов и оливок, россыпей всевозможных орешков и, главное, немерено вина. Раввин представился ей, но Ася тут же забыла его затейливое имя и с тех пор звала его про себя просто Раввин.
Народ набрался характерный, очевидно бедующий, — весёлые лохматые мужики в кипах, толстые их бухтящие жёны. Недаром Зеев-то не дошёл, на внезапные дела сослался: для этой публики он был всё-таки слишком модник.
— Настя, — представилась в ответ Ася.
— Это подпольное имя? — Раввин поднял брови.
Асе стало ужасно смешно, но она сделала скорбную и даже отчасти виноватую простецкую мину.
— Нет, натуральное, я вообще-то не еврей… не еврейка, то есть… ну просто…
Ей хотелось, чтоб её полюбили просто так, а не за что-то, даже и наоборот — вопреки. Она и парням свои стихи старалась не читать, ну, во всяком случае, при первом знакомстве… ну, как получалось, конечно.
Все как-то переварили это известие. Раввин сказал, что в Израиле в этот день сажают деревья, но тут — как посадишь сейчас, какой там, не сезон, поэтому надо растить жизнь в себе самом. И ещё там говорил, и всё хорошее, открывал многочисленные бутылки большими ловкими руками. Асе всё зашло — и их ритуалы, и всё, весь этот нелепый бедовый народ. Она прикинула: если в себе самом, то и моя домашняя зелень оживёт.
Мужики всё время задавали свои дурацкие вопросы Раввину, жёны дёргали их за полы пиджаков и шипели, а на Асю смотрели волками, ревновали, наверное. Только одна пожилая тётенька, вроде бы свободная, всё подкладывала Асе на тарелку этот их плов, и орешки, и инжир, но Ася больше налегала на красненькое, и розоватое, и беленькое.
В конце Раввин дал Асе свой телефон, и книжку дал, и велел звонить и заходить.
Всю ночь Ася читала книжку. И следующую ночь. И ещё. И даже потом ещё раз перечитала и сделала выписки. Всё там ей сразу зашло: и красота, и ярость мира, творящегося каждый миг заново каждым движением твоего жизненного танца, и человек на перекрёстке миров, и свобода воли менять порядок вещей вплоть до самых высоких или адских последствий, и жизнь как риск, и всё творение как риск, и борьба каждой души — как борьба всего сущего за свою сущность. Точно так оно всё и было. Из сфирот ей больше всего зашли упорство, выносливость, воля и восприятие. А ангелов было немного жаль.
Она написала Раввину длинное письмо, найдя его по номеру телефона в Телеге, где всё это подробнейшим образом расписала. Также рассказала о своей жизни, делая упор на смешные и забавные, порой и пикантные эпизоды. Охота была повеселить как-то этого, сразу видать, хорошего, но грустноватого мужика. Ей тоже хотелось чем-то с ним поделиться, поэтому она послала ему свои стихи. Потом ещё написала. И ещё, и ещё. Но он почему-то всё не отвечал. И на телефонные звонки тоже.
Ася для разнообразия совсем перестала поливать растения, и, кажется, на них это подействовало благотворно. Впрочем, листья уже почти все опали, так что терять им было уже нечего и внешне меняться вроде бы нечему. Оставалось надеяться, что корни в земле живы и к весне дадут новую поросль.
Она совершенно уверилась в том, что всё пойдёт как надо, надо просто поступать правильно. Впрочем, она и всегда так поступала — так, как ей казалось в моменте правильным, но теперь прибавилась поддержка свыше. Большинство её поступков этим свыше, впрочем, не было бы одобрено, но это было не так уж и важно. Главное, она была резвым солдатом и нашла в моменте себе новую армию, куда там жалкие эти левые, правые, смазливый Севак и прочее убожество. Немного тревожило странное молчание Раввина, но Ася твёрдо решила его преодолеть, и тревога сразу прошла.
На работе — она теперь работала в детском саду, в русской группе — мама девочки спросила, собираются ли они готовиться к 23 Февраля, ну так, чисто пофоткаться там в военных костюмчиках, да и подарки папе. Причём хозяйка сразу услужливо залепетала: ну да, мол, если вы хотите, можем для вас организовать. «Чёртова армянская хитрованская угодливость, восточная лукавая обходительность, кто платит, тот и заказывает», — подумала Ася, но вслух дипломатично не сказала. Зато сказала маме:
— Совсем охренела, курица тупая, в Рашку возвращайся, в гробу пофоткайся.
Это сразу освободило ей весь день, да, собственно, и все остальные дни разом. Опять знак свыше — Ася тут же решила направиться к Раввину, благо синагога как раз недалеко располагалась, но после работы она всё никак не успевала. Петляя то вверх, то вниз по узким горбатым улицам, когда-то текущим абрикосовым зноем раскалённых камней, а теперь заледенело хрустящим под бешеный свист чёрных птичьих стай над крепостными соборами, — вот оно, восточное их лукавое непостоянство — Ася уже всё придумала. Как она будет изучать священные книги, а заодно работать у Раввина, мыть, убирать, готовить этим чудикам их священную еду — всё это она неплохо умела, подрабатывая уборкой квартир, офисов, на кухнях кабаков и забегаловок. Как жизнь её станет ещё интересней, загадочней, чудесатей и насыщенней, приобщившись к самому высокому, настоящему, и все растения оживут.
Подойдя к синагоге, она ещё раз позвонила Раввину, и он опять не ответил. Ася постояла во дворе, покурила для храбрости, и тут во двор вышла та толстая тётенька, которая всё подкладывала ей на тарелку на празднике, и сообщила, что Ребе занят и принять не может.
От неожиданности Ася смутилась и бросила окурок на землю, чего обычно не делала. Хотела поднять, но не успела, потому что тут вышел и сам Ребе. Он был в своём чёрном длинном кафтане и меховой шапке, и Ася мимоходом подумала: как раз по погоде. На этот раз он не был благодушен, его усталые глаза смотрели брезгливо и даже как-то испуганно, что ли.
— Идите вон, — сказал он Асе и махнул рукой, как бы отгоняя её подальше от себя.
«Вот ведь, — машинально подумала Ася, — вон сказал, а не нахуй. Вот они, священные книги-то».
Она ходила пешком, поскольку денег на проезд не было, и всю дорогу домой по инерции представляла несостоявшуюся карьеру в синагоге.
Войдя в свою промерзшую комнату, включив свет и обогреватель промеж чахнущей зелени, выпив чаю с мелиссой — та единственная выдержала все испытания и буйно разрослась ярко-зелёными бравурными побегами, видимо, благодарная, что Ася затащила её огромный горшок со двора в свою каморку, и совершенно не обижалась, когда Ася обрывала её зубчатые листики себе в чай, — Ася хотела шваркнуть пустой кружкой об стену, но передумала: посуды было и так мало.
Ночью Ася проснулась от странного шума и стонов. К вою ветра за окном примешивались совсем близкие звуки — это переговаривались её растения.
Алоказия, шурша треугольниками вялых листьев, предлагала удушить Асю, как негодную хозяйку, пока ещё есть на это силы.
Монстера, шелестя последними полосками резных зубчиков, истерически соглашалась.
Округлая обывательница бегония намекала: и что нам это даст? Так хоть есть какая-то надежда.
Изящный авокадо, даже в беде сохранивший хрупкое достоинство, тянулся из большой жёлтой косточки тоненьким стеблем, вздымая обугленные по краям листья, и тоже что-то шептал.
Заступались суккуленты — эхеверии, кактусы, хищные полосатые хавортии, длинные многодетные каланхое, — им-то приходилось не так худо.
А вот мелисса не защищала, наоборот, уже тянула к Асиной кровати свои бойкие отростки.
Асю поразило это сочетание их беспомощности и страсти.
Она села на кровати, включила ночник.
— Ладно вам, — сказала она, — чего уж. Завтра я в магаз соседний устроюсь работать, обогреватель ещё куплю.
Так она и сделала.
Ольга Смирнова
Родилась в Ленинграде. Окончила РГПУ им. Герцена. Работала учителем начальных классов и воспитателем детского сада. Двое детей. С 2023 года живёт в Ереване.
