— Андрей Станиславович, вы по образованию физик, защитили кандидатскую на тему «Поверхностные гипер-ядерные состояния», но все же оставили науку и предпочли литературу…
— Если разомкнуть вопрос в сторону горизонтов, а меня почему-то тянет пофилософствовать, то я бы сказал, что наука, и физика в том числе, со своим оптимизмом, сегодня все же во многом переоценена как фундаментальная и определяющая человечество парадигма. С появлением искусственного интеллекта деятельность многих ученых, даже и докторов наук, и филологических в том числе, да и философских, становится просто излишней. Языковые самообучающиеся модели могут все больше и больше. И все, что касается знаний, энциклопедизма, связного обобщения и резюмирования, новых логических конструктов, а также, боюсь, и перевода с языка на язык, в том числе и сложных художественных произведений, сегодня здесь ИИ стремительно отрывается, оставляя далеко позади возможности человеческого разума. Его когнитивные способности несравненно превышают способности человека. Но нам все равно остается наша чувственная природа, которой у ИИ нет, и которую он может только имитировать. И значит, искусство и в том числе литература все еще принадлежат человеку, поскольку определяются нашими чувствами. И не только. Наш Дух и само наше сознание соприкасаются со сферой рациональности лишь частично и даже порой ей противоречат. Трагизм самого нашего существования человеческого не отменить. Разработчики ИИ активно скармливают сейчас нейросетям книги по философии, мистике, алхимии, разного рода религиозные трактаты — здесь может быть знание, в научном смысле этого слова, но здесь по-прежнему не может быть деяния, того, что открывается интуицией, вдохновением. Это не дается рациональностью. То есть я хочу сказать, что какие-то высшие аффекты присущи именно нашей чувственной и духовной природе. И потому остаются с нами, не отчуждаются, в отличие от знаний. ИИ, конечно, потихоньку протезирует и то, и другое, но это именно что протезирование, построенное в соответствии с алгоритмами рациональности. В этом, возможно, все больше оптимизма, присущего духу науки изначально. Но это все равно оптимизм «от ума», а не вера «от сердца». И я, глядя на всю эту бесконечную фальсификацию всего и всея, часто испытываю чисто человеческую печаль и не хочу от нее отказываться. Я бы все же побольше обращал внимания на «практики себя». А литература — и даже лишь чтение — здесь является одной из королевских практик. А к нейросетям обращался бы как к техническим, ну, в крайнем случае, как к научным консультантам, как к справочникам и энциклопедиям, но не как к гуру и учителям человечества.
— Судя по вашей тяге к философии и перформансам, которые вы регулярно устраиваете на презентациях своих книг (так, на последней впечатлил ваш, как я его про себя назвала, «танец с саблями», хотя сабля была одна и, видимо, бутафорская), вам близка карнавальная культура Бахтина и «Человек играющий» Хёйзинги. Не потому ли вы, переходя из физиков в лирики, выбрали Высшие курсы сценаристов и режиссеров?
— На последней презентации я исполнил фрагмент ритуальной формы тайцзи стиля Ян. И это была не сабля, а меч цзянь. Спортивный, правда. А перформансы, да. Почему бы слегка не раскрасить презентации? Не все же бубнить что-то умное. Хочется и повеселиться. И насчет играющего человека, это да, вы правы, наверное. Реальность слишком серьезная штука, чтобы серьезно к ней относиться, тем более на презентациях своих, боюсь, все же немного трагичных книг. Мы все хотим куда-то вырваться из цепких объятий самих себя. Высшие курсы, которые вы упомянули, тоже были для меня такой своеобразной попыткой вырваться из рациональной научной ловушки. И потом кино, да. Жизнь это все же больше кино, а не литература. Тогда было странное время для меня, я зачем-то купил мотоцикл себе, гонял по Москве, общался с уголовниками, один из них впоследствии оказался убийцей. Ну, и потом женщины, конечно. Разного рода авантюризм. То в Сибирь на Ангару летели на трех самолетах деньги зарабатывать в шабашку. А то приехал, помню, на конференцию по ядерной физике в Харьков и познакомился на улице с каким-то странным парикмахером, выпили с ним, пошли к нему на квартиру, продолжить. И дружбаны его там прихватили меня, не хотели выпускать, еле вырвался. Вот такие эпизоды, если начать вспоминать… Эх! Ну чем не кино? Подрался с милиционером однажды. Он пробил мне легкое, а я бил его головой об асфальт. Оба по разным больницам. Чем не Бахтин? Чем не Хейзинга? А вы говорите, сабля, типа, ненастоящая, бутафорная. Нет, милая вы моя, цзянь настоящий, только вот слегка подточить…
— Недавно у вас вышло сразу два сборника. Такой «книжный бум» связан с получением в прошлом году премии Андрея Белого?
— Да, так совпало, что летом этого года у меня вышло сразу две книги. В сборнике «Наконец-то не конец» собраны мои новые тексты. Здесь я продолжаю свои эксперименты. Книга опять же не для всех. Скорее для тех, кто озабочен тем, как с помощью литературы исследовать какие-то новые слои сознания. Язык может помочь нам открыть в себе какую-то новую перспективу, помочь вырваться из логического тупика, по крайней мере осознать его. Книга «Я должен спастись» — это избранные рассказы, начиная с первой моей книги «Вниз-Вверх», своеобразная ретроспектива моих произведений в жанре малой прозы. Что касается премии Белого, да, не скрою, я хотел ее получить. Других достойных премий у нас сегодня нет. Она, конечно, приподнимает мой статус. Но я как был маргиналом, так маргиналом и останусь. Наши литературные топ-менеджеры, конечно, в ярости: как так, дали Бычкову, кто посмел?! И теперь они будут замалчивать меня с еще большей яростью. Рецензии на меня, как и мои тексты, негласно запрещены в «Знамени», «Новом мире», «Горьком». Даже презентации на ярмарке «Нон-фикшн» в свое время запрещали, тогда в экспертном совете были некоторые, так скажем, чересчур либеральные деятели.
— А как далеко вы готовы зайти в проявлениях нонконформизма (чтя уголовный кодекс, разумеется)?
— Думаю, что по-прежнему имеет смысл держаться обособленно по отношению к литературному истеблишменту, где все в основном состоит из сделок и так называемой литературной политики. Поменьше участвовать в разного рода литературных игрищах и не приседать перед сильными мира сего. В девяностые и в начале двухтысячных можно было позволить себе скандальные акции (я тогда делал первую нонконформистскую премию «Звездный фаллос»). Но сейчас не те времена, да дело и не только во временах. В скандале всегда есть что-то преднамеренное, прагматическое, что-то от пиара. Все сегодня с разных сторон превращается в пиар. Но, боюсь, никого уже ничем не удивить. Хочется давно уже чего-то настоящего, живого, а не концептуального. С годами как-то становишься поспокойнее. Появляется понимание, что мир, а тем более литературный мир, не исправить никакими нонконформистскими акциями. Тексты нонконформистские нужны, это да. Текстами все и поверяется. А то, что со времен Пушкина, в литературной среде, да и не только у нас, шныряют разные карьеристы, хвастуны и клеветники, так и пусть себе щеки надувают. Тратить бесценное время и силы на борьбу с ними бессмысленно. Кто чего стоит, рассудит, как это говорится, история. Я думаю, надо вырабатывать некий нонконформизм прежде всего по отношению к себе. А это в том числе значит, что надо, наверное, все же и написать еще что-то, что было бы и посильнее, поярче того, что ты до сих пор делал. С одной стороны, это уже как Бог даст. А с другой — без себя самого и без своей решимости и обособленности тоже никак.
— Услышав о вашем сборнике «Я должен спастись», знакомый писатель (тоже физик, как и вы) так восхитился названием, что заявил: оно само по себе заслуживает Нобелевки. Если бы Нобелевку давали за названия, какую книгу (книги) вы бы номинировали — необязательно свою?
— Это может быть неплохой каламбур, но отвечать на него другим каламбуром… Я не против литературного остроумия, но не стал бы целиком вовлекаться в такого рода игру. Название вещи, да и книги, поименовывает. Оно, конечно, может интриговать, как у Набокова, например: «Приглашение на казнь». Или в нем может быть заключена мысль, как у Пруста — «В поисках утраченного времени» или как у Музиля — «Человек без свойств». Это может быть и странный образ, как у Бёрджесса — «Заводной апельсин». Но все мы знаем множество названий книг и просто с именем героя или героини. И тем не менее книг прекрасных. «Анна Каренина», «Миссис Деллоуэй»… Парадокс, конечно, что в нашей памяти остается не только имя бессмертного автора, но и название его произведения, которое, в каком-то смысле живет своей жизнью. И это, опять же, к вопросу о языке, об именовании. Язык очень странная вещь. Язык живет сам по себе. И предпочитает жить сам по себе. Он сам как-то раздает и названия. Знает, какое хуже, а какое лучше. Знает, что это за странный перископ, я имею ввиду, как название, которое на виду, на обложке, соотносится с невидимым пока еще, скрытым в книге, содержанием. «Нобелевская» тоже, кстати, неплохое название, что-то в этом есть королевское. Да и содержание, в данном случае денежное, тоже вполне себе достойное.
Беседовала Ольга Рычкова
_____________
Андрей Станиславович Бычков (р. 1954) — писатель, сценарист, педагог, психотерапевт, кандидат физико-математических наук. Окончил физический факультет МГУ им. Ломоносова, Высшие курсы сценаристов и режиссеров. Учился в Московском гештальт институте. Автор книг «Вниз-вверх», «Тапирчик», «Ловец», «Гулливер и его любовь», «Олимп иллюзий», «Переспать с идиотом», «Тот же и другой», «Всё ярче и ярче» и других. Лауреат международной премии русской литературы «Тенета-1999», премии «Бродячая собака — 2009» Клуба литературного перформанса, премии «Нонконформизм», международной литературной премии The Franc-tireur Silver Bullet — 2014 (США), премии Андрея Белого.
