Действующие лица:
Вадим – пожилой человек советского происхождения.
Билл – пожилой человек американского происхождения.
Действие 1
В фойе американского дома для престарелых сидят Билл и Вадим.
ВАДИМ. Запах запечённой индейки чувствуется даже в фойе. Как это ты, Билл, умудрился пропустить самое важное мероприятие нашей богадельни в этом месяце?
БИЛЛ. Ко мне старший сын, Джон, приезжал с детьми и женой. В прошлом году приезжал Роберт, а в следующем, если доживу, наверное, Кен заедет. У меня такое чувство, что они там у себя календарь составили, расписали дежурства и даже напоминания на телефонах поставили – мол, не забудь, у тебя есть отец и он ещё жив. Пока была жива Кэти, на День Благодарения вся семья собиралась у нас в доме. Дети, внуки, друзья – всего набиралось человек 25–30. Шумно, весело, радостно. Но это было давно. А теперь из всех этих составляющих осталась одна индейка. А твоя дочка, Вадим, что, не приезжала?
ВАДИМ. Да нет, не до этого ей, уехала с мужем и детьми в Европу отдохнуть. Сам понимаешь, с нами какой отдых? Мы – это нудная обязанность.
БИЛЛ. Это точно. Мы безнадёжно устарели и явно не поспеваем за ритмом жизни. Сын и невестка старательно пытались найти какую-то тему, в которой у нас не будет предпосылок для конфликтов. Вот только это не так просто. Хотя о политике мы не говорили. Но политика сегодня это всё: и семья, и религия, и секс, и даже погода. Раньше разговоры о погоде считались самыми отстранёнными и вежливыми. Поэтому, чтобы никого не раздражать, говорю: «Отличная погода сегодня. Тепло, как в сентябре». На что внучка мне снисходительно отвечает: «Ну что ты, дедушка! Это же глобальное потепление! Если мы не будем с ним бороться, скоро океан затопит полпланеты!» А то, что всю предыдущую неделю был мороз, на это она внимание обращать не хочет. Я сделал большие глаза и спрашиваю: «Что же делать?» А она так задумчиво отвечает: «Конечно, идеальным вариантом для планеты было бы полное вымирание человечества, но, если даже какая-то эпидемия заставила бы хоть на время остановить деятельность, это помогло б». Решил я сойти с опасной темы и спрашиваю: «Келли, какой у тебя самый интересный предмет сейчас в университете?» «Зомби в средствах массовой информации», – отвечает. Я пытаюсь не показать своей растерянности и спрашиваю внука: «А у тебя, Томми?» – «Интернет-порно и общество». Ну, просто сплошное минное поле. Ей-богу, когда они ушли, я даже обрадовался. Потом подумал, может, внуки так шутят, разыгрывают меня. Проверил в интернете, действительно, есть такие курсы в наших университетах.
ВАДИМ. Это что… Вот моя внучка в университете изучает курс «Как правильно смотреть телевизор». Ты знаешь, сколько стоит? Пять тысяч баксов! Выходит, я всю жизнь смотрел телевизор совершенно неправильно. Жизнь-то прошла зря.
БИЛЛ. Зря – не зря, но пять тысяч баксов ты, Вадим, сэкономил. Напрасно мы на них сердимся. У нас же жизнь простая была – учёба, работа, семья. А у них сейчас столько проблем. Мне Энтони, сын Роберта, рассказывал, как на работу устраивался. Там только анкету заполнить – уже из ступора не выйти. Нам-то было легко: имя, фамилия, пол, адрес. Ночью разбуди, без запинки ответишь. А им же всё время выбирать нужно. В графе «пол» шесть вариантов: мужчина, женщина, трансгендер, транссексуал, бисексуал и «ещё не определился». Вот ты, Вадим, когда-нибудь задумывался, к какому полу принадлежишь?
ВАДИМ. Пока нет.
БИЛЛ. А нынешнее поколение мыслящее, им определиться нужно. Я вот набрал в Гугле фразу: «Сколько полов сейчас существует». Нет чёткого ответа. Одни сайты выделяют 17, другие – 58, а самые продвинутые уже перевалили за сотню.
ВАДИМ. Раньше в Союзе на улице обращались к незнакомым людям «мужчина» или «женщина», потому что слова «господин» и «госпожа» употреблялись разве что в презрительно-ироническом смысле, а говорить «товарищ» было всё-таки неприлично. Но в нынешнем мире можно попасть впросак. Ты ему: «Мужчина…», – а он тебе возмущённо: «Я не мужчина!» И даже неловко будет спросить: «А кто?»
БИЛЛ. Я как-то в магазине поинтересовался у работницы, где туалет. Она меня спрашивает: «Вам мужской?» Мне так весело стало, что я ответил: «Как Вы угадали?»
ВАДИМ. По-моему, единственное, что удерживает нынешних homo sapiens от кардинальных перемен, это то, что сменить гендерную ориентацию пока ещё накладно. Из своего кармана платить не хочется. А потом, сменил пол – так это же весь гардероб менять нужно. А то заподозрят, что сменил-то только понарошку, раз по-прежнему ходишь в брюках непотребного гендера. На эту тему у меня есть бизнес-идея, воплотив которую, мы с тобой, Билл, можем отправиться в кругосветное путешествие на собственной яхте. Давай откроем линию одежды для тех, кто в анкете отмечает себя как «ещё не определился». Для тех, кто ещё думает, то есть для думающих людей. Запустим рекламу типа: «Пока ты думаешь, кто ты есть, не забудь купить штаны фирмы Vadim & Bill Incorporated».
БИЛЛ. Поздно, мой друг. Такую одежду уже придумали. Называется унисекс. Придётся нам вокруг света пешком идти. Я так думаю, что очень скоро при рождении в графу «пол» будут вписывать «дитя», чтобы существо по мере взросления само могло бы свой социальный гендер выбрать.
ВАДИМ. А почему вместо «дитя» не вписывать «человек»? Ведь дитя всё-таки становится взрослым в определённый момент. А вдруг не успеет определиться с полом?
БИЛЛ. Нет, «человек» – нельзя. Это ограничение. Пока ещё наше общество слегка отстаёт, но скоро, я думаю, введут самую главную графу, типа «Кто ты есть?», где каждый сможет провозгласить себя млекопитающим, растением, а может быть, даже и грибом.
ВАДИМ. Бедные дети! Мало того, что с полом им нужно определяться, так ещё всенародно декларировать принадлежность непонятно к чему. Скромные будут писать «микроб», а те, что понаглее, – «коршун».
БИЛЛ. А самые хитрые начнут злоупотреблять, выбирая что-то особенное, вроде тефлоновой сковородки. Попробуй такого с работы уволить! Сразу закричит: «Расисты! Меня уволили только из-за того, что я – тефлоновая сковородка!»
ВАДИМ. И к тому же не определившаяся со своим полом!
БИЛЛ. Шутки шутками, но я читал, что в целях всеобщего гендерного равенства теперь вместо «отец» и «мать» в документах будут писать: «родитель один» и «родитель два».
ВАДИМ. Ничего удивительного. Сейчас же время цифровых технологий. Но финансовым институтам придётся перестраиваться. Сейчас любимый секретный вопрос кредитных карт и банковских счетов – девичья фамилия матери. Но теперь он будет звучать посолиднее: «Фамилия родителя номер один вашего родителя номер два».
БИЛЛ. Непростой вопросец, между прочим. Мои родители при жизни не догадались определиться, кто из них под каким номером играет, а уж их родителям такое вообще в голову не пришло.
ВАДИМ. Да, теперь семейная жизнь сильно усложнилась. Вот, скажем, приходит подвыпивший муж домой, а жена ему с ходу: «Ах ты, скотина! Что ты себе позволяешь? Да кто ты такой?» Он по привычке отвечает: «Родитель номер один». А жена ему: «Нет! Это я родитель номер один, а ты родитель номер три!»
БИЛЛ. А откуда номер три взялся?
ВАДИМ. Ну, во гневе проболталась она.
Действие 2
Солнечный парк. Билл и Вадим прогуливаются по голой аллее. Шуршат под ногами листья.
БИЛЛ. Вода в пруду замёрзла. Надо поинтересоваться у внучки, куда девалось глобальное потепление.
ВАДИМ. Не трать время. Если бы она мёрзла и думала, где взять деньги на отопление или тёплую одежду, то спросить можно было бы. Но пока жизнь не ткнула мордой в грязь, вера сильнее фактов. Нас в Советском Союзе жизнь регулярно пинала под зад, поэтому идеологический романтизм проходил ещё в школьные годы. Мы чётко знали, что в школе, институте, на работе или в армии нужно говорить то, что от нас хотят услышать, но это не значит, что мы верили в то, что говорили.
БИЛЛ. То есть вы были неискренни, и верить никому нельзя было?
ВАДИМ. Ну почему же? Просто это была игра, где все роли были заранее распределены. При этом можно было издеваться над системой, но не опровергая идеологическую ложь, а доводя её до абсурда. Можно было сказать что-то вроде: «Как учит нас партия (а партия у нас была одна – коммунистическая), квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов». При этом нужно было обязательно сохранять серьёзное и слегка глуповатое выражение лица. Я этим пользовался, когда сдавал экзамены в институте. Ну, скажем, по русскому языку, я начинал ответ фразой о том, что на последнем пленуме ЦК партия подчеркнула, что развитие и сохранение русского языка есть задача первоочередной важности. Если это был экзамен по истории, то я придумывал какую-нибудь цитату из Энгельса. А на экзамене по иностранному языку я приводил слова Ленина, о которых покойник и не подозревал. И никому из экзаменаторов даже в голову не приходило, что я таким образом их разыгрываю. Всем своим видом они показывали, что эти цитаты им хорошо известны и ими любимы.
БИЛЛ. Ну, у нас при прохождении собеседования при поступлении на работу претенденты тоже преподносят себя чуть ли не ангелами. Не то, чтоб враньё, но – высокий художественный вымысел. И даже на вечный провокационный вопрос о недостатках претендента на должность те всегда представляют какое-нибудь несомненное для работодателя достоинство как свою слабую сторону. Например, один наш будущий сотрудник отвечал, что он настолько вовлечён в работу, что не замечает, когда заканчивается рабочий день. Но после того, как был принят на службу, всегда уходил ровно в пять. Скажи, Вадим, тебе никогда не хотелось кинуть твоим коллегам или людям, стоящим у власти, правду в лицо?
ВАДИМ. Хотелось, конечно, но, во-первых, они знали её не хуже меня, а во-вторых, это было опасно. Приключился со мной в восьмидесятые годы прошлого столетия такой случай. Работал я тогда в школе, преподавал русский язык и литературу. А тут как раз лето, каникулы, а у меня, соответственно, отпуск. Жена с дочкой уехали на море по путёвке. Перед отъездом жена попросила меня подкрасить кусок пола, который мы исцарапали, когда мебель завозили. Ну я, конечно, оставил это на последний момент. Обхожу магазины, а краски нужной нет. Можно, конечно, краски двух цветов смешать, но с моими способностями к рисованию – дело гиблое. Наконец, нашёл маленькую баночку подходящего цвета. Заодно и кисточку купил. Иду к троллейбусной остановке и встречаю школьного приятеля Артёма. Сто лет не виделись. А он живёт неподалёку. Короче, взяли в магазине пару бутылок и пошли к нему. Хорошо так посидели, детство повспоминали. Вызвался Артём проводить меня до остановки, но я отказался – время позднее, а ему завтра с утра на работу, не у всех же каникулы. Да и перебрал он слегка. Выхожу на улицу – ни души. Только под фонарём стенд красуется с профилем Ленина и словами: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». Вообще-то в конце восклицательный знак стоять должен, но художнику, наверное, показалось, что так выразительнее. И тут руки у меня зачесались. Оглянулся, по сторонам посмотрел – никого. Достал я из портфеля баночку краски, кисточку и дорисовал вопросительный знак.
БИЛЛ. Вандализм или преступное причинение вреда. Пять лет тюрьмы и штраф $15,000.
ВАДИМ. Да брось ты! Какие доллары в СССР? Закутал кисточку в газету, положил вместе с баночкой обратно в портфель и зашагал к остановке. Буквально через минуту нагоняет меня какой-то мужик. «Постой», –говорит. «Некогда мне стоять, – отвечаю, – последний троллейбус пропущу». Перегородил он мне дорогу. А тут откуда ни возьмись появилась милицейская машина с мигалкой. Замели меня в отделение. Понял я, что дело плохо. Могут пришить политическую статью и упечь на несколько лет куда подальше. Решил я под пьяного косить, благо перегаром от меня попахивало. Рубаху на себе рвать жалко было, и я решил буянить: дурным голосом пел непотребные песни и требовал, чтобы менты сейчас же привели сюда Пушкина и Лермонтова, с которыми я только что соображал на троих.
БИЛЛ. В одиночную камеру в наказание не перевели?
ВАДИМ. Нет, до утра так и просидел в отделении. Утром приехал какой-то мужик в штатском и начал меня допрашивать. «Ты, – говорит, – враг, завербованный империалистами. Идеологические провокации устраиваешь. Посягаешь на самое святое, что есть у советских людей». «Да вы чего! – отвечаю. – Какие империалисты? Школьного приятеля встретил, зашёл к нему. Я – непьющий, а он заставил меня бутылку водки выпить. Поэтому опьянел я сильно. Вышел на улицу, вижу в предложении знак препинания пропущен, а я же учитель русского языка, вот по привычке и исправил». «На вопросительный?» – усмехнулся он. «Как это на вопросительный? – возмутился я. – На восклицательный!» «В деле написано, что ты пририсовал вопросительный». «Я рисовал восклицательный. Наверное, рука от опьянения не смогла удержать прямую линию». Повезло мне, как-то выкрутился. Получил 15 суток ареста, штраф за порчу государственного имущества и выговор на работе.
БИЛЛ. Ну и жизнь! А у нас в Штатах первая поправка к конституции гарантирует свободу слова. Можешь критиковать президента, власть, кого угодно.
ВАДИМ. На эту тему в советское время был анекдот. Американец говорит русскому: «Я живу в свободной стране. Я могу встать возле Белого дома и кричать: «Долой президента США!» На что русский ему отвечает: «Я тоже живу в свободной стране. Я тоже могу встать на Красной площади и кричать: «Долой президента США!»
Действие 3
Заснеженный декабрьский парк. Билл и Вадим прогуливаются по аллее.
БИЛЛ. Ничего себе глобальное потепление! Уже и не помню, когда снег так рано выпадал. Я вчера в журнале прочёл, что грядёт новый ледниковый период. Даже и не знаю, как внучке об этом сказать. Боюсь, расстроится сильно.
ВАДИМ. Ты что, думаешь, глобальное потепление вчера изобрели? Разговоры о перемене климата начались, как только homo sapiens научился разговаривать. 130 тысяч лет назад из-за глобального потепления мамонты повымирали – и неандертальцы, обсудив проблему на партийном форуме, постановили вернуться к каннибализму.
БИЛЛ. Подожди, подожди! Как же это глобальное потепление случилось, ведь выхлопных газов от автомобилей и дымящих заводов в то время ещё не было?
ВАДИМ. Ну, ты же видел несколько дней назад по телевизору, как наша молодая, но уже ужасно знаменитая политическая девушка объясняла народу, что все беды оттого, что мы едим мясо и для этого выращиваем коров. А коровы, говорит, излишне эмоциональны и имеют гнусную привычку периодически выпускать метановые газы в атмосферу, причём не корысти ради, а для создания парникового эффекта. Послушав её, я понял: вот оно! 130 тысяч лет назад коровы так основательно провоняли планету, что уровень моря поднялся на десять метров.
БИЛЛ. Ты смотри, какая эта политическая девушка умная! Как только я сел на вегетарианскую диету неделю назад – так сразу и похолодало.
ВАДИМ. У вождя мирового пролетариата была мечта: чтобы каждая кухарка умела руководить государством. Прошло всего сто лет, и у нас появилась барменша, которая верит, что она это умеет. Но бог с ними, с кухарками и барменшами. В заключительный год восемнадцатого века в России родился Александр Пушкин – поэт, лучше которого Россия не знала и не знает. В 1826 году он писал:
В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе…
И это в средней полосе России, где первый снег обычно выпадает в конце октября – начале ноября! Что это, как не глобальное потепление?
БИЛЛ. Ну почему так сразу и глобальное? Может, это было локальное, российское, среднеполосное?
ВАДИМ. Э, нет! Пушкин был, как сейчас сказали бы в Америке, афророссиянин. Значит, глобальное.
БИЛЛ. В 1826 году?! Я сейчас подумал, что всего через несколько лет после задержки выпадения снега в России в Швеции на свет появился мальчик Альфред, который, повзрослев, стал убеждённым пацифистом и потому изобрёл динамит, а незадолго до смерти завещал огромное состояние, полученное от производства этого сугубо мирного продукта, на несколько премий, названных в его честь, в том числе и за деятельность по укреплению мира. Премия, заметь, весьма любопытная. Например, ею удостоили известного террориста, посвятившего свою жизнь уничтожению богоизбранного народа, а также вновь избранного президента, единственным достижением которого на тот момент был цвет кожи. В недолгий временной промежуток между этими двумя величайшими укрепителями мира успел протиснуться ещё один, проигравший незадолго до этого президентские выборы, но объявивший борьбу глобальному потеплению и успевший набить свои карманы деньгами на борьбу с ним.
ВАДИМ. Да, борьба с глобальным потеплением – дело святое! Ну ты сам подумай: если таянье льда в Антарктике есть признак потепления, а нарастание льда в Арктике – ерунда, на которую внимания обращать не стоит, то это что? Политика чистейшей воды! А политика – это всегда выборочный подход. Факты, которые не вписываются в теорию, просто выбрасываются. И, как сказал лидер мирового пролетариата великому пролетарскому писателю: «Кто не с нами – тот против нас».
БИЛЛ. Такое ощущение, что этого великого пролетарского писателя я видел на CNN только вчера.
ВАДИМ. Этого другой видный лидер мирового пролетариата отравил лет восемьдесят назад. Но свято место пусто не бывает. Ты, наверное, Билл, думаешь, что этот маразм – явление чисто американское? Нет, нет и ещё раз нет. На заре советской власти два гениальных писателя совместно создали образ легендарного бойца за денежные знаки, который знал четыреста относительно честных способов отъёма денег. Но он был просто мальчиком с грязной попкой по сравнению с теми, кто пришёл ему на смену в самом счастливом из когда-либо существовавших государств. У нас в Советском Союзе изобрели немыслимое количество общественных организаций, в которые каждый был обязан вступить, а следовательно, заплатить членские взносы: общество содействия армии, авиации и флоту, общество изобретателей и рационализаторов, общество Красного Креста и Красного Полумесяца, или, на худой конец, хоровое общество. На эти взносы в этих общественных организациях создавались замечательные, хорошо оплачиваемые должности, латинским языком говоря, синекуры, которые занимали жёны партийных деятелей. Все эти общества назывались «добровольными», но вступали в них добровольно-принудительно. Помню, коллега моя отказалась вступать в общество трезвости. Вызвали её к директору. Она ему говорит: «Я алкоголь не употребляла, не употребляю и употреблять не собираюсь!» А он усмехнулся и отвечает: «Это ж сколько денег ты в жизни на этом сэкономила! Грех с народом не поделиться!»
БИЛЛ. И что, вступила она?
ВАДИМ. А куда деться? Дешевле было откупиться от неприятностей.
Действие 4
Вадим в зимней куртке и двумя чемоданами сидит в фойе. К нему подходит Билл в джинсах и ковбойке.
БИЛЛ. Ты куда это собрался?
ВАДИМ. Уезжаю.
БИЛЛ. К дочери?
ВАДИМ. Нужен я ей! В океанский круиз отправляюсь.
БИЛЛ. Почему так внезапно?
ВАДИМ. Не было в ближайших планах, но вчера посмотрел телевизор и увидел, что в Китае в городе Ухань набирает темпы эпидемия коронавируса.
БИЛЛ. И что? Шестьсот человек заболели? Большое событие.
ВАДИМ. Эх, Билл… Ты – типичная жертва американской демократии. Тебя в детстве научили, что дважды два – четыре, и ты в это свято веришь. Это в убогой Америке четыре, а в продвинутом социалистическом государстве дважды два это тридцать четыре, девяносто шесть или, вообще, один и три десятые. Одним словом, столько, сколько партия скажет.
БИЛЛ. То есть ты хочешь сказать, что люди болеют и умирают, а их никто не считает?
ВАДИМ. Ну почему не считают? Конечно, считают. Как говорил товарищ Сталин: «Неважно, как проголосовали – важно, как подсчитали». Помню, в молодости заболел я. Температура высокая. Пошёл к врачу. «Грипп», – говорит и выписывает мне бюллетень. Беру в руки, а там написано: «Острое респираторное заболевание». Спрашиваю у врача: «Вы же сказали, что грипп?» А он смотрит на меня грустными еврейскими глазами и говорит: «Грипп у нас ещё официально не начался».
БИЛЛ. Что-то, Вадим, я уже вообще ничего не понимаю. Какая связь между Уханем, социалистическим учётом и твоим круизом?
ВАДИМ. Я вчера не поленился и съездил в наш Чайна-таун. Вроде всё как обычно. Но многие ходят в марлевых масках.
БИЛЛ. Где Ухань – и где Чайна-таун? Какая связь? В Ухане просто локальная эпидемия.
ВАДИМ. В нынешнем мире слово «локальный» является анахронизмом. Мы все опутаны одной глобальной сетью, как компьютеры интернетом. Тысячи китайцев прилетают в Нью-Йорк каждый день: по бизнесу, к родственникам или просто пошататься, стало быть, уханьский вирус уже давно прибыл в столицу мира – и отдыхает перед торжественным выходом на сцену.
БИЛЛ. И ты хочешь убежать от него в круиз? Ты думаешь, что за двадцать дней эпидемия начнётся и закончится?
ВАДИМ. Нет, конечно. Когда мне было лет десять, мы с родителями поехали на море, в Одессу. Позагорали, накупались вдоволь. В последний вечер пошли на Приморский бульвар прощаться с городом. Утром встали рано и отправились на вокзал. А поезда не ходят. Что такое? Эпидемия холеры. Город закрыли на карантин. Родители договорились с каким-то частником, то есть владельцем авто, чтобы вывез нас из города. Тот петлял по просёлочным дорогам, и родители вроде успокоились, как вдруг поперёк дороги военная машина стоит. Водитель попытался было её объехать, но не тут-то было. Одним словом, застряли мы в Одессе. Родители пересчитали деньги и решили, что если сильно экономить, то хватит на еду и съём коек максимум на неделю. Отец нашёл какого-то морячка с бегающими глазками, который вывез нас на лодке через лиман в соседнюю область. На это ушли все деньги. Домой добирались на поезде, расплатившись с проводником мамиными золотыми часами.
БИЛЛ. Значит, ты решил сбежать в круиз от карантина?
ВАДИМ. Если объявят карантин, первыми замкнут дома престарелых как наиболее лёгкую добычу коронавируса. Ты готов находиться под домашним арестом семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки?
БИЛЛ. А в круизе – ты думаешь, ты будешь семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки бороздить океан?
ВАДИМ. Насчёт бороздения не знаю. Но я заплатил за двадцать дней, и если после этого меня с корабля не выпустят, я буду утешать себя мыслью, что теперь моё пребывание на нём, еда, развлекаловка и прочая манна небесная будут доставаться мне совершенно бесплатно, и обещание, данное коммунистической партией Советского Союза шестьдесят лет назад, о том, что моё поколение будет жить при коммунизме, наконец-то сбудется.
БИЛЛ. Вадим, пандемия абсолютно невозможна!
ВАДИМ. Почему?
БИЛЛ. Потому что мы ещё даже не дожили до глобального потепления.
ВАДИМ. Глобальное потепление – это страшилка для молодого поколения. Когда я был маленьким, мне говорили: будешь плохо себя вести – придёт Бабайка. Кто такой Бабайка, никто толком не знал, и эта таинственность делала его ещё страшнее. Так и глобальное потепление. Пандемия – тоже страшилка, но я хоть могу представить, как она выглядит.
БИЛЛ. Ну и как же она выглядит? Трупы на улицах, карантин, банды, отнимающие у людей последний бигмак?
ВАДИМ. Насчёт трупов и бигмаков не знаю, но карантин по своей сути есть момент истины, когда люди, закрытые в спичечном коробке своей квартиры или дома, начинают поедать друг друга, но не из-за отсутствия еды, а от вынужденного безделья. Неожиданно оказывается, что свободное время, о котором люди так мечтали, это му́ка, от которой нет спасения. Вечный вопрос – «Что делать?» – предстаёт в совершенно новом ракурсе. А второй вечный вопрос – «Кто виноват?» – локализируется на уровне этой самой квартиры. И тут уже людям не до глобального потепления.
У Вадима звонит телефон.
ВАДИМ. Ну всё, такси приехало. Будь здоров, Билл! Даст бог, увидимся.
Илья Журбинский
Драматург, поэт, прозаик. Стихи, рассказы, эссе, мемуары публиковались в центральных российских и зарубежных изданиях: «Литературная газета», литературное приложение к «Независимой газете» «Ex-libris», «Новый Журнал» (Нью-Йорк), «Урал», «Арзамас» (Нью-Йорк), «Дети Ра», «Формаслов», «Textura», «Зарубежные записки», «Мастерская», «Новое русское слово» (Нью-Йорк), «Литературные известия», «Поэтоград», альманахи «45-я Параллель», Нью-Йоркского клуба поэтов и др.
