Вячеслав Кушнир. ОДИН НА ОДИН

Поединок 1. ОТСТАВКА
действующие лица:
ЧЕРЧИЛЛЬ, 80 лет
АДИК

Поединок 2. ДОПРОС 
действующие лица:
ЛУКА (Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий), 53 года, епископ, врач 
АДИК 

Поединок 1. ОТСТАВКА

Время действия: вечер 4 апреля 1955 года.
Место действия: загородный дом сэра Уинстона Черчилля.

Включается торшер, настольная лампа. Здесь Черчилль, в ночной рубашке, осматривает комнату, видит на столе сигару и бокал с коньяком.

ЧЕРЧИЛЛЬ. О! Сон наяву! Прокололись церберы, не уследили подарок доброго друга! (Торопится к столу.) Уволю начальника охраны. Быстро выпить, покурить, пока не спохватились, отберут ведь, ироды. (Подхватив бокал и сигару.) Ааа… Коньячок… армянский?.. точно, «Двин»! Это тебе не стакан воды с пятью каплями виски из пипетки, о, праздник во мраке запретов! Сигара?.. «Ла Амора де Куба»!? А говорили, выпуск прекращён, вот обманщики, дурят нашего брата, ох, дурят.  О, ты – луч света в тёмном царстве! Ну, а я тогда теперь Аврора в Преисподней!.. Живём! (Выпивает, прикуривает.) И пошли вы все мелкими шагами, дамы и господа, а также доктора с родственниками… чёрт побери, куда бы их послать… Сами разберутся… или чёрт, таки, их поберёт. О, счастье… как же ты рядом, когда уже и не надо. Нет-нет, надо, надо-надо, надо!.. Просто поздновато, согласись, когда дышишь на ладан.  Я и предположить не мог, что ж это за невероятное удовольствие подышать на ладан сигарой, с коньячным перегаром. А не полюбопытствовать нам на природу! По ходу, увидим, что там за время суток. (Подходит к управлению портьерой окна по центру.) Так, за какой шнурок тянуть… забыл. Зачем я приказал убрать с глаз часы… ну, их!.. (Ошибается шнуром.) Три шнура-то зачем. Теперь этот… Не хочу знать: который час, который год, которая эпоха… (Ошибается шнуром.) Нет, и не этот. Три шнура – слишком большой выбор даже для меня сэра Уинстона-Леонарда Спенсера-Черчилля, прямого потомка герцога Мальборо. О, портьера, откройся. (Портьера раздвигается, за окном тьма – как стена.) Сам для себя решу, что, где, когда, место и время… О, как… тьма… никогда с такой не встречался… даже в головах подданных Её Величества… Будто всё пропало… Как стена! Ерунда, оптический обман. Или окна давно не мыты, вот уж накручу кое-кому хвоста. Чёрт, потому и стена, что окно заперто. Как тут устроено? (Разглядывает щеколду.) А, ясно. Открывать, не открывать… вдруг сквозняк… Нет, но тьма-то, тьма-то! Не хочу я такого, разгоню-ка, пусть дует. (Распахивает окно.) Ничего… ничего не меняется. И не дует… не светлеет. Ужас. И потрогать страшно. Что за дикость. Не могло же с глотка коньяка развезти, как какую-нибудь служанку. Или что, реально всё пропало? Без времени, без места, без ума… Ой да не закрывать же обратно створки, вон, как далеко разошлись, не задёргивать же портьеру, плутать опять в трёх шнурах… Лень. Что ж да будет так, и во тьме есть жизнь, надо просто её увидеть. Хотя зачем она мне…  Просто поглазеть, посидеть, попыхтеть и поразмышлять. (Усаживается в кресло.) Моё дивное кресло и пусть весь мир пропадёт… новый придумаю и воплощу, и сооружу, и я – его единственный и неповторимый повелитель. Чудный коньяк, если кто-то понимает, про что я говорю. (Выпивает.) И хорошо, что я прозорлив и бесстрашен, так-то и с ума сойти можно от такого беспросвета. Сейчас я стану прозревать бесстрашно. Эй, тьма, повелеваю!.. подвинься, не засти мне взора моего… открой вид на мой мир! Он где-то там, за тобой, я знаю… Подвинься, тебе говорят! Со слухом проблемы или с мозгами? А, понятно, с реакцией. Ну, ничего, я обожду. Знаешь, почему у меня нет одышки? Потому что я никуда не спешу: ни на автобус, ни на работу, они сами – и транспорт, и дела – спешат ко мне, в поклоне. Попытка вразумить номер два. Подвинься, повелеваю! Вот так.

Из тьмы на подоконник выпрыгивает Адик, в сером балахоне.

АДИК (от изумления к восторгу). А! А..? А… Свободааа!!!  О! Повелитель!!!

ЧЕРЧИЛЛЬ. О, Господи…

АДИК. Сейчас-сейчас, момент! (Запирает за собой окно и задёргивает портьеру.) Только дверь запру за собой…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Дверь? Там окно…

АДИК. Кому – что, мне – дверь, тебе – окно… (Заперев.) Ненаглядный мой спаситель! Дай, я тебя обыму и расцелую!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не дам!

АДИК. Сам возьму. (Тискает и чмокает Черчилля.)

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не смей меня мусолить! Отвали, репей! (Отбегает.)

АДИК. Я роза, роза я, роза! Радуйся мне, повелитель! (Подбегает к Черчиллю.)

ЧЕРЧИЛЛЬ (убегая). Не мацай, не твоё!

АДИК (гоняясь за Черчиллем). Радуйся моей радости! Тебя величайший человек благодарит!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я сам великий, величавее всех! Изыйди! (Бегает по комнате.)

АДИК (остановившись, присматривается к Черчиллю.) Эй.

ЧЕРЧИЛЛЬ. К моей персоне нельзя притрагиваться, не смей дышать даже в мою сторону!

АДИК. Эй!

ЧЕРЧИЛЛЬ. А ты чего стоишь? (Останавливаясь.) Я тут бегаю, как припадочный, а этот стоит. И давно?

АДИК. Ты, случаем, не Черчилль?

ЧЕРЧИЛЛЬ. А кто ещё-то, болван! В доме Черчилля в ночной сорочке может находиться только сам Черчилль!

АДИК. Очуметь. Посмотри на меня.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Влез ко мне в дом, тискает, чмокает и ещё стоит тут удивляется тому, кто я! Ни стыда, ни совести, одна чистая черепная коробка на туловище…

АДИК. Посмотри на меня! Посмотри на меня! Посмотри на меня!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Заело, что ли? Ты робот?

АДИК. Говорю же, посмотри на меня!!!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не ори! Не дома!

АДИК. Посмотри, пожалуйста, не прячь взгляда, Уинстон…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Сэр! Сэр Уинстон!

АДИК. Тормози глазками уже, боров, и взгляни в лицо ситуации!

ЧЕРЧИЛЛЬ. А вот за борова, чувак, придётся отвечать. Я тебя даже бить не стану, я просто на тебя упаду… (Вглядывается в Адика.) Что-то знакомое… На крысу похож.

АДИК. Загрызу, если не заткнёшься и не всмотришься.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Зачем?

АДИК. Чтобы узнать, с кем имеешь честь!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Честь? Честь имею, а тебя впервые вижу.

АДИК. И чёлка ни о чём не говорит, даже усики?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Усики тоже молчат.

АДИК (сбросив балахон, остаётся в военной форме). А так?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Форма Адиковцев… Тебе не стыдно? Да ещё в моём доме.

АДИК. Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! Я – Адик.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Адик…

АДИК. Вот именно.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Фуражки не хватает, чтоб рожи было не видно, в ней сразу узнал бы.

АДИК. По уставу, военнослужащий в помещении имеет право находиться без головного убора.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Напяль обратно балахон, попроси прощения у премьер-министра великой державы и сплюнь отсюда, жалкий паяц… Стоп-стоп-стоп…

АДИК. Стою-стою.  Гляди внимательнее.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Адик сдох!

АДИК. Справедливости ради, замечу, не сдох, а почил.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да хоть как, всё равно его нет.

АДИК. Ну, типа того. Однако, вот он – я.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Бред.

АДИК. И что это меняет.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Вроде бы, выпил глоток…

АДИК. Так ведь и я – про что.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Про что?

АДИК. Про то же.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не понимаю…

АДИК. Ну, так и у кого пустая черепная коробка на туловище?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я умер?

АДИК. Верным путём направляете ваши мысли, сэр.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ерунда, врачи предупредили бы.

АДИК. Они что – боги?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Чем докажешь?

АДИК. Тебя зовут Фома?  

ЧЕРЧИЛЛЬ. А ты уже Христа из себя корчишь!? Люди не воскресают, они просто рождаются и умирают. Нет-нет, я не мог умереть, по всем медицинским показателям…

АДИК. Сдох. Не сомневайся.

ЧЕРЧИЛЛЬ. А ты не мог воскреснуть, тебя сожгли!

АДИК. Варвары. Сожгли тело, а я цел.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я умереть не могу. Да нет же, я не умер… это невозможно. Чего бы вдруг!

АДИК. Ну, не вдруг же, Вини.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я тебе не Вини, сопляк!

АДИК. 15 лет разницы, конечно, но простуды у меня нет. Ах, да, и по должности я выше.

ЧЕРЧИЛЛЬ. После смерти все равны.

АДИК. Нет, здесь иерархия покруче земной и беспрекословна.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Где – здесь?

АДИК. Здесь, где мы на самом деле.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Где! Где! Что здесь!?

АДИК. А ты думаешь, где?

ЧЕРЧИЛЛЬ. В моём загородном доме в Чатртвелл Мэнор графства Кент…

АДИК. Упёртый. Твой дом – иллюзия.

ЧЕРЧИЛЛЬ. А, ты – фокусник.

АДИК. Друг мой, я знаю, что ты уже во всё поверил, слишком умён, чтобы не ухватить суть кардинального вопроса. Прекрати косить под обывателя.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Кто бы ты ни был, ты мне не друг. И не мешай думать.

АДИК. Как прокачать сложившуюся ситуацию? Земные мерки не подойдут, господин премьер-министр. Здесь работает только постепенное осознание, которое тормозит обывательский страх или растерянность. Приятно наблюдать, что ты всего лишь изумлён. Ну, тем не менее, поздравляю с переходом в мир иной, Вини. Хоть тресни, хоть в узел завяжись, но ты здесь просто Вини. А я – Ад.  

ЧЕРЧИЛЛЬ. АДИК. Как ещё могут звать исчадие.

АДИК. Занимательная мысль. Но не продуктивная. Чего теперь-то копья ломать. Обмыть надо бы переселение да я не пью. Жаль. Нет ли тут чего безалкогольного, или безкофеинового, или чего-то в этом духе, здорового и позитивного… поищу. (Заглядывает в бар, холодильник, выбирает напиток.)   

ЧЕРЧИЛЛЬ. Стоп-стоп…

АДИК. Да стою я, стою! Хватит меня дёргать! И не смей мне указывать!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Псих. Точно Адик, визжит, как свинья на закланье.

АДИК. Я не свинья!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Свинокрыс.

АДИК. Любишь неологизмы? Или сказки? Малыш. Маленький, жирненький… Но я на закланье, не спорю. Только-только с алтаря спрыгнул на твой зов, повелитель. Смешно, я – ефрейтор величайшей нации посеменил трусцой на пьяный рык какого-то премьеришки некого народца.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нельзя пить на голодный желудок, галлюцинации чересчур уж хамские.

АДИК. Я не галлюцинация, а ты уже нажрался, пьяница.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Убогий, ты сам говорил, что это иллюзия…

АДИК. Иллюзия – не галлюцинация… А, что объяснять, осознаешь ещё, процесс начат и – слава богу. Что делать станешь?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я? Буду пить, курить и расслабляться, покуда не напрягли откровения о моей судьбе.

АДИК. А надо бы что-то предпринять, подеятельнее быть, что ли, самим собой, Черчилль.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Почему я что-то делать должен, почему не ты?

АДИК. Ты же славился неугомонности, всё знаешь, везде суёшься, смерти не боишься…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Никогда не боялся смерти, я всегда глядел смертельной опасности в морду!

АДИК. А чего ты на меня уставился? Я не опасность и не смерть. Ты уже умер.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет.

АДИК. Как же «нет», когда «да».

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я уже приводил аргумент: мне не с чего умирать, рано, я ещё нужен Великобритании.

АДИК. Великобритания в курсе?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Естественно, в том курсе, которым я её веду.

АДИК. А как насчёт меня?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты давно не в счёт. Великобритания уже не связывает с тобой никаких проблем.

АДИК. Правильно, в общий счёт Ад уже давно не входит, он отдельно! Он – это я, поясняю для алкоголика, с затуманенным мозгом.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я тебя не слышу.

АДИК. И слышишь, и видишь, и обоняешь, и осязаешь… Там ещё пятое что-то должно быть, не помнишь? Откуда тебе помнить, вечно пьяный англичашка, мало, что не знал, да ещё и забыл.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Вкус! Вкус – пятое чувство, фашист проклятый. Чудовище, монстр, убийца!

АДИК. От такого же слышу. Мне понравилось выражение «англичашка»! Вроде, как «чашка с англи». «Англи» – это горячительное или этакая «овсянка, сэр»? Да хоть что, но одно точно – это нечто дымящееся и вонючее, типа болотных испарений.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я, конечно, стар, но когда оскорбляют мою Родину, я – супер стар! Получи, фашист, гранату! (Запускает в Адика стаканом.)

АДИК. Мимо!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Попаду! (Кидает в Адика, что попадает под руку.)

АДИК (комментируя). Недолёт. Перелёт. Мазила.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да я тебя голыми руками! (Бросается на Адика.)

АДИК (убегая от Черчилля). Чтобы взять Адика голыми руками, нужно пройти километры голыми ногами по горящим углям с гвоздями! Возьми уроки выживания у негров, потренируйся на их пыточной полосе препятствий, а вот потом, старикашка, добро пожаловать на мою олимпиаду.

ЧЕРЧИЛЛЬ (остановившись). Хватит носиться, как угорелому. Хватит сходить с ума! Надо просто уйти отсюда.

АДИК. Отсюда – это откуда?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Из кабинета! В спальню!

АДИК. Уйти отсюда очень непросто.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Легко! Вот так! (Пытается выйти, но двери заперты.) Эй… Эй!

АДИК. А ты постучи!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Точно. (Стучит руками, пинает двери). Эй! Откройте! Я здесь! Помогите! Отоприте дверь! Немедленно! Слуги! Эээй!!!

АДИК. Ты головой попробуй.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что?

АДИК. Вместо того, чтобы отбивать руки, ноги, зад, охолонись. И немолод, и не простолюдин, и не цветной, подключить к сознанию и успокойся.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Давно ты стал таким умным?

АДИК. Всегда им был.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Умный человек против Бога не попрёт.

АДИК. Уж не себя ли Богом мнишь?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ну, что вы, господин ефрейтор, я всего лишь скромный руководитель Великой Британской Империи!

АДИК. Куда ей до моей, до нашей Германии! Твой предок, герцог Мальборо, был счастлив, когда ему подали титул нашего германского князя! Какой-то герой, какого-то острова и – герцог!.. типа великий и могучий! Да. Но на Германских задворках.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Уж не ты ли был тем самым императором Священной Римской Империи? Убогий ты, Адик, и неуч. Плебей. Не тебе со мной письками меряться! Таких, как ты, недоделанных актёришек не то, что на порог дома Черчиллей, на границу поместья не пускали! Да что не пускали, сами боялись ступить! Что, выползок германских болот, не расслышал: пискнул или что?

АДИК. Ты прав, ваше сиятельство. Я – плебей. Возможно, потому и проиграл битву, когда до триумфа оставалось рукой подать. И гавкаю на тебя, сэр Уинстон, по привычке. Прости. Я искренне. Тем более, что знаю тебе цену. Да и победил меня ты. Точнее выразиться, тобой. Ты был орудием Провидения, что решило покончить с моим рейхом. Я слишком много на себя беру, споря с тобой. И все ругательные выражения против тебя и твой действительно великой державы беру обратно. Прости ты меня …

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что-что!?

АДИК. Прости, ради всего святого!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я – тебя!? Да ты в уме!?

АДИК. Пожалуйста, прости.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Тебя, палача из палачей, злодея из злодеев простить? И кому – мне, победителю! Зачем мне это?

АДИК. За тем, что, простив, ты сам спасёшься, Уинстон! Прощение другого – едва ли не высшая добродетель, а простить врага – это просто заоблачная высь! Ты ещё не был в аду и даже не представляешь, что там тебя ждёт. А я был. И не на экскурсии, брат.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я выбью тебе зубы, если позволишь себе подобное!.. нашёл брата.

АДИК. Экскурсия была в рай. Но даже там не курорт, там пахать надо, сеять, возделывать, строить, лелеять, растить, а это всё труд, тяжкий физический труд, очень и очень похожий на работу Сизифа. Не знаешь, когда это кончится, и не понимаешь, зачем это надо. Шахтёрам своим позавидуешь в этом раю, поверь! Но что-то мне подсказывает, что рай тебе не светит. Тебе там не понравится. Хотя красота там вокруг и всюду изумительная, поразительная, и ради неё ты готов на бессмыслицу тупизны. И всё же бессмыслица рая прекраснее дикостей ада.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я жив. Я не умер.

АДИК. Радости ада основаны на том же, что и муки рая: на физическом сизифовом занятии. С одним «но». В любое мгновение тебе припомниться какое-то событие из земной жизни, в детстве ли, в зрелости – неважно, но из-за него тебе станет стыдно. Здесь и сейчас. И тебе становится стыдно. А стыд вспыхивает в тебе огнём… костром!.. нет, вру, напалмом! Из огнемёта. Вспомнился-то пустяк, а ты горишь в живом огне. И огонь не метафорический, Уинстон, настоящий. Прикуривал от зажигалки? А, вот она. Напомнить тебе? Или высокопоставленные особи человечьего рода никогда не обжигались? А, гримаса выдаёт, конечно, обжигался, хотя бы на войне. Напомнить боль!? (Включает зажигалку.) Бог с тобой, твоё сиятельство, продемонстрирую на себе. (Подносит огонь к своей руке.)

ЧЕРЧИЛЛЬ. Псих.

АДИК. Мне больно.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не верю.

АДИК. Мне очень больно!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Психи не столь чувствительны к боли, как нормальные люди. Бывает, психи поджигают себя и горят в собственное удовольствие, смеются, радуются. В Африке насмотрелся, когда просто служил и воевал, в Азии. Мне тебя не жаль.

АДИК. Но всё же чувствительны. Видишь слёзы мои!? А запах? Запах горящего человека чуешь?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Просто выключи зажигалку или убери ладонь с огня.

АДИК. Точно, так и сделаю. (Выключает зажигалку.) О, повелитель…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Хорош уже кривляться.

АДИК. Ты вынул меня из бездны, спас!.. ты мой отец… прости сына! Какая боль!… ох, мамочки мои, так больно!

ЧЕРЧИЛЛЬ. И всё же не понимаю, ты точно умер, я, типа, тоже, а мы не только беседуем, но и чувствуем боль, то есть наши чувства живы, а, значит, и наша плоть. Что происходит? Ты точно Адик?

АДИК. Только стыд – не зажигалка, не выключишь, и душа твоя – не рука, не другая-какая часть туловища, не отведёшь от огня, не отодвинешь. Однако, ты прав и в том, что человек может стерпеть огонь, в крайнем случае, тело твоё сгорит и – все дела. Но пожар стыда не сжигает, он, гад, горит, а ты не сгораешь. Ох, как долго же тебе больно, так долго, что взмолишься о том, чтобы стать пеплом. И как только взмолился, тебя тут же отпускает. Огонь гаснет. На мольбы там реагируют быстро. Проходит какое-то время, понятия не имеешь, сколько, там нет нашего отсчёта, и снова воспоминание, снова стыд и ты снова возгораешься… В раю тебе не понравится, Уинстон, но там комфортнее, чем в аду. И рай можно заслужить даже после смерти, избежать адских мучений, невидимых, но настолько осязаемых, не приведи, Господь! Соберись с духом, Уинстон Черчилль, ты же великий человек, могучий боец, непобедимый титан… и просто прости меня.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Если бы ты не был Адиком, я, пожалуй, что и рассмотрел ваше предложение, о, незваный собеседник. Но Адика простить нельзя. Нет.

АДИК (в истерике). Льзя! Льзя! Льзя! Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! Это было прекрасно! Я строил рай на планете, и даже в начале великой стройки уже виделась красота, та самая, которую я затем увидел здесь!.. здесь, где мы, с тобой, на самом деле, Уинстон. Прости меня.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет.

АДИК. Я – твой звёздный час. Ты знаешь. Не будь меня, не было бы и тебя.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я был без тебя, и без тебя был бы!

АДИК. Не ври себе хотя бы. Вся твоя сознательная жизнь – стремление к политической вершине, и тебе её никогда не взять, если бы не Адиковская Германия!.. если бы не я. Подари себе рай, а мне ад, и мы – в расчёте, и никому от этого ни жарко, ни холодно, никому, кроме нас, двоих, брат.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Оставим препирательство, дело прошлое. Теперь мы равны, после смерти, если я, конечно, умер, что ещё требуется доказать… Мы не братья! Мы даже не одного зоологического вида. У нас корни разные, палач. Пусть мой предок произошёл от обезьяны, но я стал человеком. А тебе и тебе подобным ещё только предстоит развиться в обезьяну. Но выползки и прочие червиво-образные людьми не станут никогда.

АДИК. У тебя хотя бы знакомая домашняя обстановка, выпивка, курево, замечательный собеседник. А у меня ничто и нигде. Ничего и никого. Меня запхнули в никуда, в ни во что. И такая тоска во мне поселилась… больная, нудная… можешь только выть, и хочешь… и воешь, как бог знает что – ни человек, ни зверь, некое существо… точнее, сущность, нечто. Вой выворачивает изнанку, вяжет из тебя узлы, петли… И не даёт подохнуть. Исчезнуть не даёт. От тебя уже тряпица осталась, скрученная нить – вот, думаешь, наконец, всё, да не тут-то было. Ты вновь восстанавливаешься до невероятных размеров и опять воешь от боли, ждёшь, когда опять дотянешь до тряпицы, скрученной нити, в исступлении чуешь финал!.. И вдруг вспоминаешь, что это уже было. И было не однажды. И сейчас тебя опять восстановят… и всё повторится! И так с тобой будет вечно. Ты так и не поймёшь, что ты, ты так и не осознаешь, что родился, ты так и не дождёшься смерти. Один на один с больной нудной тоской. Навсегда. И воешь, воешь, воешь. Я не хочу туда, сэр! Я хочу в ад! Подарите мне ад. Осчастливьте меня адом! И себе помогите, Черчилль, спаси, спаси, спаси… Умоляю, прости, прости, прости!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не один на один, но с тоской, да ведь она – женского пола, всё веселее.

АДИК. Эта баба предпочла другого мужчину – вой. На пару, меня в клочья рвали.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты, помнится, был не особенно охоч до дам.

АДИК. Да и ты от законной супруги, говорят, гулял с ней же.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да, бывало, так загуляешь, что солнцу жарко.

АДИК. У нас, таких, одна реальная женщина мечты – власть.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да. Она сука, она, и только она. Да.

АДИК. Удивительный народ – английский, может быть, единственный такой.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Какой?

АДИК. Не как другие. Англичанин превосходит германца своим чувством собственного достоинства. Оно есть лишь у того, кто имеет возможность повелевать людьми. Повсюду в мире трудятся германцы, не получая, однако, за свой труд должного вознаграждения. Их достижения признаются, но живут они только своим трудом, и поэтому достойны лишь жалости в глазах тех, кто на них зарабатывает. Идеал англичанина – викторианская эпоха, когда ему были подвластны бесчисленные миллионы жителей колоний и 35 миллионов в собственной стране. Для сравнения: среднее сословие составляло 1 миллион человек, да ещё тысяча господ-бездельников, пользовавшихся плодами чужого труда. Для этого английского правящего слоя превращение Германии в великую державу было величайшим несчастьем.

ЧЕРЧИЛЛЬ. 22 июля 1941 года. Твоя ночная застольная беседа в «Волчьем логове».

АДИК. Чёрт, откуда ты знаешь!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я знал всё и даже больше.

АДИК. Шпионы! Предатели! И всё же. На тот момент ситуация сложилась таким образом, что экономический подъём уже решил судьбу Англии, и в будущем Британская империя смогла бы выстоять лишь при поддержке Германии.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты был уверен, конец войны положит начало прочной дружбе с Англией.

АДИК. Мы жили бы в мире!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Но война положила конец тебе. Ты зарвался. Помнишь, чем ты кончил свою болтовню тогда, в сорок первом?

АДИК. Нет.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты сказал: когда я спрашиваю себя, сможем ли мы противостоять опасностям жизни в довольстве, что угрожают погубить Англию, то ответ может быть только один…

АДИК. Да! Ответ: да. И именно поэтому я так заботился об искусстве! На вашей стороне Ла-Манша культура, равно, как и спорт, – привилегия аристократов, и ни в одной стране не ставят так скверно Шекспира, как в Англии. Вы, англичане, любите музыку, но музыка не любит вас. И нет у вас истинно крупных мыслителей. А разве население интересует Национальная галерея?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Какой ты, по сути, необразованный обормот, Адик.

АДИК. Что ты мне можешь возразить! Разве я неправ, когда утверждал, что Реформация у англичан в отличие от германской родилась не в муках совести, а была вызвана исключительно государственными соображениями! В Байроте можно встретить больше французов, чем англичан. У вас нет оперы и нет театра, где работали бы так, как в любом из сотен театров Германии.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Наглец.

АДИК. Признайся, ты читал «Гамлета»? Чего молчишь, о, патриций?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да на кой ляд тратить время на чтение популярной литературы, если и так знаешь, про что там. Этого «Гамлета» всего уже рассказали-пересказали, на одних цитатах в прессе можно честно признаться: не читал, но знаю.

АДИК. А между строк? А толчок мыслям или хотя бы воображению? Шекспир чрезвычайно продуктивен для читателя…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Черчилль – не читатель, Черчилль – писатель. Мне свои-то мысли девать некуда, а тут ещё Шекспиром грузят.

АДИК. Не читал. У меня тоже была превосходная разведка, покуда не пришлось пусть её в распыл за сепаратные переговоры…  Но мы не об этом. Нет, конечно, я был знаком с англичанами, достойными уважения. Но даже тех, с которым мы вели официальные переговоры, никак нельзя назвать мужчинами.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что толку бить мертвеца.

АДИК. И всё же англичане – тот народ, с которым мы могли бы заключить союз.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Если бы не Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль во главе нации! Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль – это я, прошу любить и жаловать.

АДИК. Твоё явление на пике политического Олимпа смешало нам карты. Каким образом ты стал премьером в сороковом году, Уинстон!? Все англичане, с которыми я встречался накануне войны, дружно называли Черчилля, тогда ещё даже и не сэра, нелепым политиком! Даже действующий премьер Чемберлен, кто вернул тебя к власти, спустя 24 года! Этого не должно было произойти!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Чемберлен так говорил? Нелепый… нелепый. Признаться, оно и не произошло, оно случилось. Как там в русской театральной системе имени Станиславского это называется? Помнишь? Да ты и не знаешь. А следовало бы такому тонкому знатоку искусств… хотя известно, где тонко, там и рвётся. Так вот, называется это «предлагаемые обстоятельства».

АДИК. Ишь, да ты не конченый профан в искусстве.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Всё шло каким-то странным образом. Фиаско в Норвегии почему-то ударило по Чемберлену. Хотя я принял вину на себя.

АДИК. А лихо я вас сделал в Норвегии! Признай, Вини…

ЧЕРЧИЛЛЬ. 8 мая парламент выразил недоверие правительству. Было два выхода. Или оставить Чемберлена, но коренным образом перекроить правительство. Или избрать нового премьера.

АДИК. Во втором случае, выбирать приходилось между министром иностранных дел Галифаксом и первым лордом адмиралтейства Черчиллем. Согласись, выбор был очевиден: Галифакс! Типичный представитель истеблишмента: друг короля, крупный помещик, в прошлом вице-король Индии…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Безупречные манеры, солидный опыт, безукоризненный внешний вид, мягкость в обращении, кристальная честность и добродетельное поведение…

АДИК. Не смеши! Честный и добродетельный аристократ – это уже реприза для ревю.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что для народа – реприза, то для элиты – норма жизни. Главное, что Галифакс внушал доверие чувством меры и осмотрительностью. Ну, и главное, что за его кандидатуру были все влиятельные персоны, от которых всё и зависело.

АДИК. Как бы зависело. Якобы.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да.

АДИК. И твоя репутация, Уинстон, импульсивного, неуправляемого, всюду сующего свой нос, дружок и приятель каких-то подозрительных личностей. А Дарданеллы, а Индия, а беготня из партии в партию!

ЧЕРЧИЛЛЬ. 9 мая, во второй половине дня, премьер министр пригласил нас, двух своих потенциальных преемников, к себе, чтобы вынести окончательное решение. Галифакс отказался.

АДИК. И каково обоснование?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Будучи пэром, он не смог бы заседать в палате общин – средоточии власти.

АДИК. Поразительная вещь – происхождение, какой покой разума надо иметь, чтобы отказаться от должности лидера великой державы в великое время, от реальной славы в веках… В случае победы, конечно. А вот тут я очень сомневаюсь в результате, но это же я, а не он, и не нация. Удивительно.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Лидер Англии – это не должность, это пост. А на посту должен стоять солдат. Воин.

АДИК. Как ты?

ЧЕРЧИЛЛЬ. На самом деле Галифакс не желал становиться премьером вообще и в принципе, он считал, что это – не его, человека щепетильного и максимально замкнутого.

АДИК. И к тому же, он понимал, конечно, что не обладает даром полководца.

ЧЕРЧИЛЛЬ. На что вы и рассчитывали. Не так ли?

АДИК. Несомненно. Под моим командованием служили не только грозные воины, но и прожжённые счетоводы. Однако…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Затем премьер-министр обратился ко мне. И я промолчал.

АДИК. Да ладно! Ты смолчал!? Да ты состояния такого не знал и не ведал: смолчать!.. даже когда не спрашивают, а тут – мечта всей жизни, пик карьеры…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Сам удивился после. Но так было.

АДИК. Но почему!?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Мечта, пик – это личное. А тут – Англия. Соединённое Королевство. Европа. Планета.

АДИК. Ни больше, ни меньше. Аминь.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Это-то я понимал. Кроме того, говорю же, всё до странности шло вопреки логике и расчётам. Предлагаемые обстоятельства сильнее персонажей, они диктуют поступки, они руководят действом. Они, я думаю, и есть наши боги. Или просто Бог, если он Един.

АДИК. И?

ЧЕРЧИЛЛЬ. И меня принялись уговаривать.

АДИК. Чемберлен?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет, Галифакс.

АДИК. Происхождение! Мне было бы, с кем в Англии не только заключить, но даже пообсуждать мирное соглашение после моей победы.

ЧЕРЧИЛЛЬ. И я внял доводам. И стал единственным преемником.

АДИК. Один из ключевых моментов мировой истории.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Подмазываешь, ефрейтор, не старайся, фимиамами меня не накуришь, я лучше сигарку приму.

АДИК. Не подмазывать – в смысле, не льстить? Признайся, это восторг – слышать похвалу от врага, признайся, гордец.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Надоел ты мне, нацист, до одури.

АДИК. Хорошо, умолкаю.

ЧЕРЧИЛЛЬ. И уже 15 мая после прорыва французской линии обороны в Седане, в результате стремительного натиска германских танков, мне стало пронзительно ясно, что на кону не просто мировая миссия и величие Великобритании, но само её дальнейшее существование. Во время войны британский народ доказал, что у него львиное сердце. Мне выпала честь издать призывный рык. Иногда, думается мне, я указывал льву, где нанести удар. Не стану скромничать, не та ситуация, готов процитировать авторов, писавших впоследствии о своём премьер-министре, что в действительности в сороковом году я и был львом, и ревел за него. Между народом и его лидером с самого начала воцарилось полное согласие. Непоколебимый патриотизм, дух сопротивления, желание сражаться – эти мои качества помогли мне обрести нужный тон, способный воспламенить соотечественников, с того момента единственных хозяев собственной судьбы. Это был священный союз народа и его лидера. Перед лицом опасности британцы объединились в едином порыве… Ох!.. (Садится в кресло.) Устал сегодня. Давно так не уставал. Похоже, смерть – тяжелее жизни, этот груз человеку едва под силу… Ничего, перенесу и это, тем более, что куда денешься…

АДИК. Война – мясорубка, ни мясник, ни, тем более, фарш не решают дела. Блюдо готовят кулинары во главе с шеф-поваром. И не на бойне, что на заднем дворе, а на кухне. А приглашённые к столу едят не что пожелали, а что подали, под соусом их желаний. 

ЧЕРЧИЛЛЬ. Очевидно.

АДИК. Одними глазами жизни не понять.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я устал. Ангел, чёрт, прозектор, могильщик, кто-то уже должен явиться и прекратить балаган… И если я умер, почему за мной не идут!

АДИК. Потому что уже пришли.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Где?

АДИК. Здесь.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Кто?

АДИК. Я.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Кто ты? Не верю я в мистику, и розыгрыши ненавижу.

АДИК. Удобно сидишь?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Охрана ни к чёрту, поувольняю.

АДИК. А ты сигнальную кнопку нажми.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Чего? Вот пустая голова!  (Пытается двинуться, не выходит.) Эй… Эй! Что такое…

АДИК. Ну, а в целом, комфортно?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет сил двинуть… руки мои, ноги… как прикован!

АДИК. Так точно.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Оков не видно…

АДИК. Не видно, но они есть. Ты дома, но на том свете. Я умер, но я жив. Иллюзия.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что происходит…

АДИК. Откровение. Лично для тебя. Это я приказал тебя сковать. А теперь огляди помещение, которое ты до сих пор воспринимал, как свой рабочий кабинет в загородном доме. Согласен, темновато, я подсвечу. (Взмахом включает полное яркое освещение.) Итак, где ты?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Бог мой! Это… это же больница… нет… нет, это операционная?

АДИК. Точно. А если больному не дать анестезии, то твоя операционная моментально становится чем? Правильная догадка, Уинстон! Озарение. Просветление. И тут же запустился процесс осознания. Так-то бы он давно уже запущен, с момента моего появления. Констатирую начало следующего этапа. Итак, где ты? Ну-ну, включи логику. Ты – в оковах, я – Адик, операционная – без анестезии…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты хочешь подвергнуть меня пыткам?

АДИК. Не хочу, а подвергну, даже не сомневайся.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Зачем?

АДИК. Все, кто был до тебя, первым делом интересовались: за что. Но ты – Черчилль, ты всегда знал, за что.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Итак, зачем.

АДИК. Лучшая защита – нападение!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не думаю, что лучший адвокат – это прокурор. Если не считать одного варианта, когда прокурор снимает обвинение.

АДИК. Итак, за что?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Итак – зачем. Простой вопрос – простой ответ.

АДИК. А поговорить?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Поэтому ты испугался трибунала и кончил самоубийством. Ты патологический трус, чтобы встать лицом к лицу с правосудием.

АДИК. Фемида слепа.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ничуть, у неё всего повязка на глазах.

АДИК. Сам себе плотно глаза не закроешь, а тот, кто укрепляет повязку, всегда человек, и легко смухлюет.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Человек – да, но Фемида – богиня. Главное же, что тебя сквозь любую занавесь видно насквозь. Нелюдь.

АДИК. Конечно, мы, боги, нелюди.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да так испугался правосудия, что, на всякий случай, приказал сжечь твоё тело. Вместе со своей женщиной.

АДИК. С супругой.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что это меняет.

АДИК. Ева моя… радость человеческая. Ты свою Клементину не смог бы убить.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Естественно.

АДИК. И себя.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ни разу в жизни не заморочился по этой теме. А без моей Клементины я и жить-то не смог бы долго и осмысленно. Клемми моя…

АДИК. С тех пор мы, с Евой, больше не виделись. Мне как-то недосуг. Столько дел, столько хлопот, забот…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Так ты соврал про бездну, из которой я тебя якобы вызволил.

АДИК. Про бездну не соврал, я там был. Отвечу, если понадобиться, не сейчас, позже. Ты – редкая сволочь, Черчилль, и потому из тебя вышел отличный журналист. Мне нравится, люблю пресс-конференции и вообще поговорить. Особенно, пофилософствовать. Так что, ты продолжай, а я приступлю к делу. (Разбирается с хирургическим инструментарием.) Посмотрим, как скажутся мои пытки на твою пытливую натуру. Ты спрашивай, спрашивай, я тут пока с инструментарием разберусь. Не волнуйся, все инструменты лицензионные, операционная-то настоящая, просто операция пройдёт без анестезии.

ЧЕРЧИЛЛЬ. И без врачебной лицензии.

АДИК. Ну, что мне теперь тратить время на обучение в медицинском? Ты же в курсе, талантливый человек талантлив во всём, особенно гений.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Подозреваю, ты всерьёз собрался меня калечить.

АДИК. Сказал калека.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Могу я как-то избежать это?

АДИК. Нет. Но я могу отменить.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Как тот прокурор, что мог бы снять обвинение.

АДИК. Точно.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что тебе нужно?

АДИК. Мне нужно прощение.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что взамен?

АДИК. Рай.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что ты ко мне пристал, изувер! Я устал, обессилен…

АДИК. Не ври.

ЧЕРЧИЛЛЬ. И если я умер, то пытки меня не убьют?

АДИК. Аминь. (Положив на стол инструментарий.) Разбираешься? В хирургических инструментах, спрашиваю, разбираешься? Чего молчишь? Да ты боишься! Бесстрашный до дури младший лейтенант Черчилль…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Полковник!

АДИК. Гордец. Но лучше тебе вспомнить себя гусаром, младшим лейтенантом в южноафриканском плену.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Буры – не Адик, они – люди.

АДИК. Зачем же бежал?

ЧЕРЧИЛЛЬ. А чтобы прославиться. Я всю юность, молодость, всю жизнь только и делал, что прославлялся, благодаря книгам, подвигам…

АДИК. Приступим. Хочешь, попробовать?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет! Давай, делай, что хочешь! А только вырванное прощение силы не имеет! Думаешь, я не понимаю, что ты задумал? Чёрт знает, как ты вырвался из бездны, чёрт знает, как ты вновь дорвался до власти, но я понял, что ты затеял. Благодаря прощению, ты сможешь вернуться к живым. Неважно, в какой форме, в каком виде, ты, злобный демон, решил захватить Землю, живую Землю. Тебе мало загробного мира?

АДИК. Мало. Так ты хочешь попробовать?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет! Что?

АДИК. Вот это иголки, это молоток. Молоточком надо забить иголочки мне под ногти.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Стоп-стоп…

АДИК. Стою я, стою!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не надо истерики закатывать! Фигляр, это так мерзко смотрится.

АДИК. Так ты будешь пробовать или мне самому всё делать?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты сказал: под ногти – тебе? Под твои ногти?

АДИК. Глухой, что ли?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Есть немного.

АДИК. А, ну, да, в твоём преклонном возрасте. У тебя такой букет недугов, что сам стал болезнью. И ведь всё равно полез в премьер-министры, развалина. Тоже мне – лидер, тоже мне – нация… Стыдно должно быть.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я и власть, мы – одно целое, хоть на посту, хоть без него.

АДИК. Позоришь только Британию.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я – гордость Великобритании!.. мировой лидер!..

АДИК. Молоточек-то поднять сможешь, старикашка?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Смогу!

АДИК. Забьёшь Адику иголки под ногти?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Забью! Только руки мои заняты оковами.

АДИК. Нет проблем, освобождаю.

ЧЕРЧИЛЛЬ (разминая руки). Ох, как больно-то… затекли. Ну, ты и сволочь… А ноги?

АДИК. Ногами, что ли, молотить собрался?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ноги нужны для опоры и точного попадания…

АДИК. Опытный вояка, прожжённый палач.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я – воин.

АДИК. Ноги – в оковах, чтоб не брыкался, забияка. Хорош трещать, делай!

ЧЕРЧИЛЛЬ. В чём подвох?

АДИК. Размазня, болтун. Тоже мне – мировой лидер. Никчёмный опарыш…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да будет так! (Хватает молоток, бьёт Адика по голове, взвывает от боли в собственной голове.) ООО!!!

АДИК (хохочет, из раны в его голове льётся голубая кровь). Ну, как! А? Голова вот-вот треснет, ага? Я в восторге!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Боже, какая боль!..

АДИК. То ли ещё будет! А ты думал, со смертью всё кончается? Нет, брат, всё только начинается!

ЧЕРЧИЛЛЬ. У тебя кровь?

АДИК. Конечно! Вдарил-то ты от всей своей воинской души!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Но почему? Почему так!?

АДИК. По кочану, Вини, по кочану! Хочешь ещё раз врезать по моему кочану? Хочешь!? Отвечать мне! Отвечать, подонок! Молчишь? Ну, и ладно. (Схватив скальпель.) А вот нож. Или скальпель, или как там ещё – неважно. Хочешь меня пырнуть? В глаз, в горло, в сердце? Как пожелаешь! Хочешь? На, на, Вини, держи оружие, убей врага! Не хочешь? Не хочешь. Нет, ты хочешь, но не можешь. А для меня, величайшего ефрейтора всех времён, всех народов, всех миров и всех измерений, хотение брата моего – закон. Я сам это сделаю, ради тебя, сэр Уинстон, дорогой ты мой человечишка. Начнём с сердца. (Вонзает скальпель в свою грудь – льётся голубая кровь.)

ЧЕРЧИЛЛЬ (дёрнувшись от боли, хватается за грудь). А!.. сердце моё… сердце!..

АДИК. Твоё, Вини, твоё сердце, братишка! Вынуть, или хрен с ним – пусть торчит?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Вынь! Вынь…

АДИК. Пусть торчит. У меня тут этих ножичков разных немерено, на все твои органы хватит. (Хватает другой скальпель.) Дальше печень, может быть? Очень уж хочется горло перерезать, но сладкое – напоследок. Итак, печень, очень нужный орган. (Вонзает скальпель в печень – льётся голубая кровь.)

ЧЕРЧИЛЛЬ (дёрнувшись от боли, хватается за бок). УУУ!

АДИК. Опять же, разве бывают ненужные органы для нормальной жизни. У тебя их много, я и названий-то всех не знаю. И кости ещё, мышцы, нервы… И да, ты прав, здесь смерть не спасает, не избавляет от мук, здесь… Здесь, где мы на самом деле. Выну из ран использованные медицинские инструменты, не возражаешь? Не эстетично торчат тут. Вернём потом, вставим…. Вонзим, провернём… Видно будет. Если у тебя своё видение ситуации, ты озвучивай, чтоб я знал. Перекур для осознания или продолжим? От боли не соображаешь, языку команду не дать, чтобы повернулся для слово-произнесения… А как ты думал, мы здесь тоже любим наукообразность, раз науки нет, а корчить из себя умного так хочется. Перекур. Обратил внимание на цвет крови? Голубая. Потому что твоя.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Мы не братья, не смей меня так называть!

АДИК. А то – что? То-то. Помнишь своё участие в экспедиции по подавлению бунта под Пешаваром в 1897 году? Это на границе Индии с Афганистаном…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я в курсе!

АДИК. Ты сам признавался, что британцы не имеют ни малейшего представления о том, какую войну вы там вели. Забыто слово «пощада». Повстанцы пытают раненых, уродуют трупы. Британские войска также не щадят никого, кто попал в их руки, будь то раненый или невредимый.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты же цитируешь мои письма, откуда… чёрт, мне плохо…

АДИК. При этом, британцы использовали пули «дум-дум», новейшее на то время изобретение европейских инженеров. Через 2 года Гаагская конвенция запретила их использование.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Но не тогда.

АДИК. А ещё британские пехотинцы сожгли заживо раненого противника в печи для мусора.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да.

АДИК. А теперь мысленно замени слово «британцы» на «германцы», спустя полвека. Разве мы не одно и то же? Разве ты не санкционировал, к примеру, массовые истребления отравляющими веществами…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Хватит.

АДИК. «Туземцы – как дети, жизнерадостные, послушные, однако в них есть что-то от скота. Единственный способ спасти несчастных от духовного убожества – подчинить их августейшей власти британской короны». Разве не ты писал это о неграх Африки?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Вспомнил начало века, другие времена…

АДИК. Да ты-то не изменился. Ты убеждённый монархист, колонист и расист.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ради Бога, хватит.

АДИК. А теперь представь, что у тебя не голубая кровь. Ты – не потомок герцога Мальборо, твой дед по материнской линии – не король Уолл-Стрит. Так забавно, когда я называю тебя «сиятельством», а ты меня не обрываешь и даже не поправляешь, хотя прав на титул герцога у тебя нет. Тоже мне – поборник справедливости.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Со мной всё не так однозначно, как с тобой, во всех проявлениях моего неоспоримого происхождения.

АДИК. Так я про то же. Представь, что ты – третий сын в третьем браке таможенного чиновника из заштатнейшего городка на границе Австрии и Германии.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я знаю твою биографию.

АДИК. Фронтовик. Ранен. Непризнанный художник классической школы. А внутри – средоточие бури! Сгусток энергии космоса! Вулкан в преддверии извержения! Но не патриций. Ты – человек, но это никому не интересно, потому что никому ничего неинтересно, а всякую жужжащую пчелу надо непременно прихлопнуть. Пчела – работница, великую пользу приносит, но так заведено, если человеку что-то неинтересно, то надо это прихлопнуть, чтобы просто не жужжало. Представил, что это ты? Ты же писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе, знаменитый оратор, артист – одним словом, представь! Чтобы ты предпринял?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Что-нибудь придумал бы, но Третий Рейх не строил бы.

АДИК. Ой, ли? Тебе же мало эстрады в трактире, недостаточно трибуны на площади, тебе нужен весь мир, сама планета! Разве нет? Да, Вини, да. Конечно, Третий Рейх ты не построил бы, это моя прерогатива. Но что-то затеял бы однозначно. Лишь бы взобраться хотя бы на Монблан. А Олимп покорить после. Мы – братья, Уинстон, и как воины, и как политики. Более того, ты – это я, я – это ты. Мы никто друг без друга. Теперь ты понял, почему бьют меня, а больно тебе?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет. Я могу парировать, но от боли у меня нет сил.

АДИК. В твоём случае следует говорить не «у меня нет сил», а «я бессилен». Немощен. Подал бы в отставку и – вся недолга.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Какая разница, если я умер! Ты подлый фокусник, манипулятор, и – всё.

АДИК. Ушёл бы на покой и пожил бы ещё лет десять, посвятив их покойному созерцанию бытия.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я не собираюсь каяться, не в чем. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, что ни писал бы – всё это вознесло меня на Олимп. Да что – Олимп, на Джомолунгму! И оттуда я вершил праведность и справедливость, оттуда я руководил войсками в войне с таким зверем, как ты. И победил. Королева Елизавета сказала: В минуты великих испытаний Черчилль был самым великим из нас.

АДИК. Так я и не говорю о покаянии, от нас, с тобой, этого не дождутся.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Моя замечательная дочь Сара – опытная актриса, на днях я спросил у неё: Что ты чувствуешь, когда спектакль окончен? Ты, наверное, ненавидишь этот момент? И доченька ответила утвердительно. Или поддакнула отцу? Всё равно, спасибо. У меня на руках все козыри, меня сместить невозможно. Ни у министров, ни у кого бы то ни было не хватит ни сил, ни смелости заставить меня уйти прежде, чем я сам того пожелаю. Боже, как же у меня всё болит…

АДИК. Я говорю о созерцании. Или просто об отдыхе. О великом заслуженном покое.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я и так покойный. Стоп-стоп… Или нет? Эй, ты!.. я жив?

АДИК. Продолжим? Я ведь не остановлюсь, покуда не добьюсь своего. Опять же, перекуры мне не нужны, а ты их более не дождёшься. И мне не больно. Ни чуть-чуть. Молчишь. Продолжим.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Нет. Нет, постой.

АДИК. Да почему же я должен всё время стоять! Он тут развалился и командует: стоп-стоп, стоп-стоп… Ты хоть соображаешь, кто перед тобой! Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ой, не верещи уже, хуже нет!

АДИК. Есть. Будет.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Прежде, чем решусь… Какие гарантии?

АДИК. Момент! Где-то тут был мой балахон. А, вот он. (Достаёт из кармана балахона связку ключей.) Вот, ключи от рая. Вернее, от входа в рай. Этот – от ворот, этот от двери, вот – от задней калитки. Идём, проверишь.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Там, на воротах, случайно, не написано: Труд освобождает?

АДИК. Ты про Освенцим? Нет-нет, не написано. Тем более, что труд в раю ни от чего не освобождает, я уже говорил.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Но что-то же он должен дать? Или предложить?

АДИК. Возможно, я не знаю.

ЧЕРЧИЛЛЬ. То есть как?

АДИК. Меня вырвали из бездны, как и многих других. Вообще всех освободили. А сами освободители ушли.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Мы говорим об одном и том же?

АДИК. Да-да. За Самого Господа Бога ничего не скажу – не знаю, не видел – но что касается ангелов с их командованием и шоблой чертей во главе с Сатаной, свидетельствую: ушли.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Обалдеть!.. Боги ушли? Почему?

АДИК. Понятия не имею. Ни объяснений, ни комментариев не последовало. Далее, как всегда, разброд, шатания, собрания, митинги, разгул, загул, выгул криминала. Правда, недолго и коротко. Был прислан отряд специального назначения. Он наладил прежнее мирное сосуществование, затем организовал и провёл всеобщие прямые выборы руководства. И ушёл. Я – первый из избранных. И главный. Вот такие, брат, в двух словах, обстоят на данный момент дела в нашем загробном мире.

ЧЕРЧИЛЛЬ. И ты снова пришёл к власти демократическим путём.

АДИК. Аминь.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Хорошо, спецназ подоспел, а-то грянуло бы вам тут время Ленина.

АДИК. Что угодно, только не это!

ЧЕРЧИЛЛЬ. А что, если и это иллюзия? Я про уход Богов, не могли же они бросить частную собственность на произвол судьбы и Адика. Или это ваши ушли, а наши Боги остались.

АДИК. Оптимист.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Всё же дешевле и надёжнее родить короля, чем избрать.

АДИК. Что с тобой? Ты посинел!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ноги отнимаются! Освободи ноги!

АДИК. Забылся, извини. Готово!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Всё? Ой-ё-ёй… теперь пока отойдут… Ох, вот это пытка! Посинеешь тут, кровь-то голубая.

АДИК. Вся жизнь – пытка, а смерть так и вообще – концлагерь.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Не ври, такого быть не может.

АДИК. Всё, хорош трепаться. Пойду, умоюсь, переоденусь, пока придёшь в себя. Выйти отсюда не сможешь. И сходим, полюбуешься моими гарантиями.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Погаси верхний свет, раздражает.

АДИК (погасив свет). Всё для вас.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты сам себя простить не можешь. Надо же так прожить, чтобы даже в загробном мире в ад попасть за счастье… Сам придумал или кто надоумил, что прощение постороннего, пусть и великого, как я, человека отпустит тебе грехи?

АДИК. Что-то ты задумал, старый лис…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я!? Меня унижают, оскорбляют сравнениями с Адиком, сам Адик меня пытает, а я, видите ли, по ходу невыносимых страданий, сочиняю козни с интригами? Ты, Адик, маньяк, тебе лечиться надо. Есть тут у вас психиатрические специалисты или ты их и здесь по печам расфасовал?

АДИК. Циник ты.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Одно радует, не я тебя из бездны вызволил. Артист погорелого театра…  Гарью воняет. Что же за тем окном такое, откуда ты выскочил, тьма жуткая.

АДИК. Нормальное освещение загробного мира, экономим энергию.

ЧЕРЧИЛЛЬ. А бездна, она какая?

АДИК. Так ты куда собрался – в бездну или, таки, в рай?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Какая разница, если умер. Я умер?

АДИК. Формально нет.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Я так и знал! Чуяло моё сердце! Я в обмороке или в клинике?

АДИК. Большая разница. Неважно, сэр, всё одно – твоя жизнь зависит от меня, Вини.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Здесь, где ты, возможно и так, но там, где я на самом деле, всё зависит от меня. По крайней мере, для меня. Ну, и, судя по всему, для тебя.

АДИК. Не мути воду, Черчилль…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Будь моё тело хотя бы на полвека младше, уж я тебе устроил бы, конечно, танцы в преисподней. Иди уже, куда шёл.

АДИК. Как ноги?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Более ли менее, но опора слабая.

АДИК. Может быть, нам соорудить союз двоих гениев?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Гении в профсоюзы не вступают, одиночки они, чтоб ты знал, проходимец.

АДИК. Наглый хрюкач.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Зато живой, крысёныш.

АДИК. Где-то тут хирургия валялась…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да ладно, не заводись, имей уважение к старшим.

АДИК. Уважение надо заслужить делом, а не датой рождения.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Согласен. А можешь ты мне показать бездну? По пути в рай, конечно, работы-то там, как я понял, не кончаются никогда ввиду бессмысленности, и отпуска для путешествий по загробному миру не предвидится, да и вряд ли захочется, если смысл существования потерян. Проще говоря, хотелось бы увидеть меню вашего курорта в полном объёме. По-моему, я аргументировал, нет?

АДИК. Могу. Это до рая ещё дойти надо, а бездна всегда под рукой. Заодно, познакомишься со своим пристанищем, на случай, если всё же взбрыкнёшь. Она за тем окном, крайним справа. Открыть?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Да.

АДИК. Мне-то лично не очень-то хочется, слишком уж крепка память…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты говорил правду про неё?

АДИК. Да.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ну, если страшно, то не надо, обойдусь.

АДИК. Нет, Уинстон, ты прав, лучше знать, чем предполагать. (Подходит к окну.) Зачем здесь три шнура-то? А, вот этот. (Одёргивает гардину.)

ЧЕРЧИЛЛЬ. Неужели я живу в такой близости от ужаса! Жуть. Меня колотит, дрожь бьёт…

АДИК. То ли ещё будет. (Распахивает окно, за которым тьма кромешная.) Издалека поглазеешь или подойдёшь?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Подойду. (Идёт к окну.) Ноги, конечно, еле-еле и руки толком не отошли. Совсем ты меня истрепал. Мрак… Господи, какая тишина.

АДИК. Какие мысли?

ЧЕРЧИЛЛЬ. Быть ли не быть.

АДИК. И это всё, что ты знаешь…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Разве мало? Но если мало, изволь. (Декламирует монолог «Гамлета» /перевод К.Р./.) «Быть иль не быть? Вот в чём вопрос. Что выше: Сносить в душе с терпением удары Пращей и стрел судьбы жестокой или, Вооружившись против моря бедствий, Борьбой покончить с ними? Умереть, уснуть – Не более; и знать, что этим сном покончишь С сердечной мукою и с тысячью терзаний, Которым плоть обречена, – о, вот исход Многожеланный! Умереть, уснуть; Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот оно! Какие сны в дремоте смертной снятся, Лишь тленную стряхнем мы оболочку, – вот что Удерживает нас. И этот довод – Причина долговечности страданья. Кто б стал терпеть судьбы насмешки и обиды, Гнёт притеснителей, кичливость гордецов, Любви отвергнутой терзание, законов Медлительность, властей бесстыдство и презренье Ничтожества к заслуге терпеливой, Когда бы сам все счёты мог покончить Каким-нибудь ножом? Кто б нёс такое бремя, Стеная, весь в поту под тяготою жизни, Когда бы страх чего-то после смерти, В неведомой стране, откуда ни единый Не возвращался путник, воли не смущал, Внушая нам скорей испытанные беды Сносить, чем к неизведанным бежать? И вот Как совесть делает из всех нас трусов; Вот как решимости природный цвет Под краской мысли чахнет и бледнеет, И предприятья важности великой, От этих дум теченье изменив, Теряют и названье дел. – Но тише! Прелестная Офелия! – О нимфа! Грехи мои в молитвах помяни!» (Резким бойцовским движением выбрасывает Адика за окно.) И запереть! (Запирает окно.) Получилось! Вот так я вас, ефрейторов, хоть на каком свете, хоть в каком возрасте, – делал и буду делать!.. ныне и присно, и вовеки веков.  О, Боже! (Видит за стеклом Адика, рвущегося обратно.) Зря стараешься, у премьер-министра величайшей державы окна бронебойные, не пробьёшь! Пропади ты пропадом, демон… Зрелище-то, зрелище… Зашторить! (Зашторивает окно.)  Ишь ты, «Гамлета», говорит, не читал… да я не то, что «Гамлета», я сам Шекспир. (Стук в окно.) И стучится ведь… и стучится. (Изображает Привратника из «Макбета»). «Вот уж стучат так стучат! Будь в аду привратник, и тот бы взмок, вертя ключом при этаком стуке. (Стук.) Стук,  стук,  стук!  Кто  там, во имя Вельзевула? Это, наверно, фермер, который  повесился,  не  дождавшись  недорода. Ты в самый раз поспел. Смотри только платками запасись: ты тут за свои грехи попотеешь! Стук,  стук, стук! Кто там, во имя другого дьявола? Да это криводушник, который свою присягу на обе чашки судейских весов разом кидал. Сколько людей он  во  славу  божию  ни  предал,  а небес все-таки не перехитрил». Будет! Хватит, я сказал, хорош! Тишина. Наконец-то, тишина. Я, живой, и – тишина. Покой. Мой покой. Как же вы без меня, люди? Неужели обойдётесь… И ведь обойдутся. Что ж это было со мной? Коньяк, что ли, палёный. Отныне только шотландский виски… десять капель… ну, пять, из пипетки на стакан воды, и дым от сигары, только дым. Нет, но каков наглец! Прости, говорит, меня, чтобы я смог вернуться и поразить коричневой чумой живой мир. С кем связался, ефрейтор, думать надо прежде, чем делать… не на того напал! Я, например, в страшном сне не могу представить, чтобы простить Адика. Да это же даже звучит дико. Только послушайте: Я, Уинстон Черчилль, прощаю Адика за всё, что он сделал, будучи ефрейтором. Так, что ли? И как язык-то может повернуться, чтобы сказать такое.

Крайнее, слева, окно, распахивается, в комнату впрыгивает Адик.

АДИК. Ап! Сделано!

ЧЕРЧИЛЛЬ. Ты… (Незаметно подбирается к скальпелю на столе, прячет в рукав.)

АДИК. Ты простил меня, брат! Вини-Вини, ловок каналья, да на всякого мудреца довольно простоты. Благодарю! И только это спасает тебя от бездны. Хочешь в рай? Да ради Бога, без проблем. А чтобы не скучал, пока толкаешь свой валун в гору, тебе лично Иосиф Геббельс станет читать из Шекспира, в мегафон! Или, может быть, ты подумал, что я тебе привиделся? Что я – пьяный бред, психическая галлюцинация? Так и нет, Вини, ты ошибся, я есмь! Я пошёл к живым, а ты отдохни, сейчас за тобой придут. Пойду. (Идёт к двери.) Ой, больно. Кольнуло в руку…

ЧЕРЧИЛЛЬ. Это я порезался. Смотри-ка, работает.

АДИК. Что? Эй!!!

ЧЕРЧИЛЛЬ (полоснув скальпелем себе по горлу). Сдохни… (Заливается кровью.)

Адик умирает.

ЧЕРЧИЛЛЬ. Умер. Сдох. А кровь красная… нормальная. Настоящая кровь. Кажется, алес капут. Ишь ты, чёрт из табакерки, выскочил, и чуть не ушёл ведь. Я так устал… так устал… кто бы знал. Но я-то знаю, и знаю наверняка. (Телефонный звонок.) Телефон? Я точно жив. Ох, жив, да ещё как! (По телефону.) Але… Клемми! Клемми, девочка моя, соскучился. А я тут занят был, совершал последний героический подвиг. Да, Адика убивал, такой, гад, живучий оказался. Чтоб наверняка, пришлось отрубить голову. Да, милая, на этот раз он сдох окончательно и бесповоротно. Жаль, что об этой услуге, кроме нас, с тобой, никто не узнает. Да, ещё Бог, и это всё решает. Со мной всё нормально… всё путём. Сказал же, Клемми, всё хорошо… Клементина, замолчи, я говорю! Я в отличной форме, на мне даже галстук-«бабочка», голубая, в красный горошек.  Сегодня какое число? Понятно. Дай команду составить прошение Её Величеству. Завтра, 5 апреля 1955 года, я… А потом поедем на Сицилию, я там стану пейзажи рисовать. Что угодно рисовать, только не людей. Что? Разве не сказал? После тяжёлой и продолжительной жизни сэр Уинстон-Леонард Спенсер-Черчилль так и не помер. Напротив, скоропостижно выздоровел и в последний раз подал в отставку. Да, он уходит навсегда. Душа его изранена ножом… нет, скальпелем. Почему душа кровоточит горлом, как думаешь? Я уже весь в крови. Всё, Клемми, я страшно устал, увидимся… Да, пригласи, ради бога, «неотложку», с носилками, лично до кареты я, похоже, не доберусь, а душ я приму уже в больнице, не пачкать же нашу ванную. Клемми, дорогая ты моя… отбой. (Кладёт трубку.) И напоследок цитата из меня прозаического… про меня: «А стоила ли такая жизнь труда жить? Борьба, страдание, непрерывное движение: столько из того, что делает жизнь сладостной, принесено в жертву, и всё ради чего? Ради народного блага! Вот оно, Саврола не мог обмануть самого себя: не о народном благе он заботился. Его побуждало к действию честолюбие и только честолюбие. У Савролы не было сил противостоять… Пыл, дерзость, стремление к вершине – вот фундамент его духа. Он мог жить только так, как жил. Он не мог остановиться на полпути». (Выключает торшер.)

Поединок 2. ДОПРОС

Время действия:  1930 год, 30 июля, ближе к утру.
Место действия: камера допросов в Ташкентской тюрьме.

Лука, закованный по рукам и ногам, сидит на табурете, привинченном к полу, спит.  Входит Адик, с портфелем. Подходит к Луке, кладёт руку на плечо, трясёт.

АДИК (заботливо). Арестованный, проснитесь. Ау… профессор… аушеньки, батюшка. (Бьёт Луку кулаком в ухо, одновременно поддерживая, не дав упасть.)

Лука просыпается, тяжело поднимается на ноги, вглядывается в Адика.

АДИК (проходит к столу). Я – следователь по вашему делу. Иван Ильич. (Усаживается, вынимает из портфеля и кладёт на стол папку с документами, резиновую дубинку, пишущие принадлежности.)

ЛУКА. Вы уже четвёртый следователь с начала допроса.

АДИК (заполняет протокол). Тридцатое июля тридцатого года. Время начала допроса… не подскажете, который час?

ЛУКА. Полагаю ночь.

АДИК. Людям свойственно уставать. А работа следователя, поверьте, тяжёлый труд. Не говоря о том, что многие из нас люди семейные. Забот, хлопот множество. Это вас здесь окружают постоянным вниманием, поят, кормят, разговорами развлекают. Курорт. И совершенно бесплатно. Значит, вы не знаете, который час.

ЛУКА. Я обязан ответить на этот вопрос?

АДИК. В следственном изоляторе не отвеченных вопросов быть не должно. 

ЛУКА. Мы знакомы? Мне показалось знакомым что-то в вашем взгляде, в голосе… Виноват, гражданин следователь!

АДИК (взяв дубинку). Согласен. (Подходит к Луке.) Всякая вина виновата. А твоей вине и прощения не придумано.  (Бьёт несколько раз дубинкой по различным местам туловища Луки.)

Лука, прикованный, сползает на пол.

АДИК. Германские коллеги презентовали. Резиновая, представляете! Из первой, опытной партии. У нас таких не делают. Как вам заграничное изделие? Знаете, что такое резина? А, ну, да, конечно. Если и не знали, то теперь познакомились. Хотя вы же учёный. Я ж только вчера с поезда из Берлина, по обмену опытом. (Возвращается за стол.) Фамилия, имя, отчество? Встать! Встать, я сказал!

ЛУКА (силясь подняться). Войно, тире, Ясенецкий. Валентин. Сын Феликсов.

АДИК. Год и место рождения.

ЛУКА (силясь подняться). Родился двадцать седьмого апреля одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года, в городе Керчь.

АДИК. То есть, полных пятьдесят три года. Немало для узника. Я даже сказал бы: дополнительная ноша для сидельца. День рождения по старому стилю?

ЛУКА (поднявшись). По новому.

АДИК. Так вы, я гляжу, в календарях не путаетесь. Отчего же не скажете, который час? Вы поймите, это порядок такой, я должен внести время начала допроса. Иначе, как мне его начать?

ЛУКА. Родился в семье провизора Феликса Станиславовича Войно-Ясенецкого.

АДИК. Я же жду ответа на мой вопрос! (Подбегает к Луке и вновь охаживает дубинкой.) Со мной не забалуешь.

ЛУКА. Четвёртый из пятерых детей. Принадлежу к древнему, знатному, но обедневшему роду… (Силится подняться.)

АДИК (смеётся). Упорствуем, профессор? Или геройствуем, святой отец? Счастливая догадка: исполняем долг заключённого, обвиняемого в убийстве!

ЛУКА. Окончил медицинский факультет Киевского университета.

АДИК (достаёт из кармана кителя ключ и отпирает замки на оковах Луки). Будет вам возлежать, гражданин Войно-Ясенецкий, проявите уважение к представителю власти, уж если не уважаете себя. Прекратите валяться на грязном полу, в ногах, встаньте.  (Возвращается за стол.) Потом присаживайтесь к столу. Как только ваши руки отойдут от оков, вы напишете чистосердечное признание. Вот бумага, вот ручка. Идите же уже, несносный старик, я же жду.

Лука поднимается, присаживается к столу, массирует руки и ноги.

АДИК. А покуда… покуда ответьте мне на один вопрос, без протокола. По времени мы не ограничены. Тем более вы никак не сообразите, который час, а значит, я всё ещё не смогу начать полноценный допрос. Вижу, вы хотите что-то спросить? (На утвердительный кивок Луки.) Уступаю. Спрашивайте. Говори, дрянь господня! Ну!

ЛУКА. О каком часе вы спрашиваете?

АДИК (сидит за столом, встаёт, ходит). Вот-вот. Германские коллеги были правы, резиновая дубинка в умелых руках лучшее лекарство от уныния, тупости и даже, не поверите, доктор, от амнезии. Ваше сознание явно просветляется. Я ещё вернусь к вашему вопросу. А теперь, всё-таки, – мой. Кто ты?

ЛУКА (массируя руки и ноги после оков). Меня арестовали 6 мая. Скоро два месяца, как мне не дают возможности помыться в бане.

АДИК. Я спросил: кто ты!

ЛУКА. Разве я не отвечаю?

АДИК (после паузы). Обманули немцы проклятые, бракованное средство подсунули, не вразумляет. Нуте-с, нуте-с?

ЛУКА. В смерти профессора Михайловского я не виновен. И никоим образом к нему не причастен.

АДИК. Пребывание в переполненной людьми душной камере подействовало на ваше сердце. У вас кардиосклероз, склероз аорты и декомпенсация сердца. Вам необходим абсолютный покой, длительное лечение. Я читал медицинское заключение ваших приятелей, то бишь, приятелей – профессоров.

ЛУКА. Более того, я уверен, что супруга покойного так же не убивала Михайловского. Вся её вина состоит в том, что полюбила, а затем вышла замуж за преподавателя. Юности свойственен романтический максимализм, влюблённая студентка посчитала своим долгом быть рядом с возлюбленным профессором во время его несомненной душевной болезни, от которой тот страдал более двух лет. 

АДИК. Но это не помогло. Иными словами, любовь – штука не реальная. Не исцеляет, не спасает. В общем, не бодрит. 

ЛУКА. Я выдал официальную справку Гайдебуровой-Михайловской в связи с её просьбой документально подтвердить помешательство покойного. Так как по церковным канонам священник не имеет права погребать самоубийцу.

АДИК. Отпевать таких людей можно только в том случае, если посягнувший на свою жизнь был душевнобольным.

ЛУКА. Мы знакомы?

АДИК. Нет.

ЛУКА. Мне кажется, я знаю вас.

АДИК. Скажите, поп и профессор Войно-Ясенецкий, как это вы ночью молитесь, а днём людей режете?

ЛУКА. Я режу людей для их спасения, а во имя чего режете людей вы, представитель власти?

АДИК. Как это вы верите в Бога, поп и профессор Войно-Ясенецкий? Разве Вы его видели, своего Бога?

ЛУКА. Бога я действительно не видел, гражданин следователь. Но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там также и ума. И совести там тоже не находил.

АДИК. Мне искренне наплевать на то, что было. Я точно знаю, как должно было быть. Потому что так решила власть. А власть сказала: заказчик убийства – жена, а непосредственный убийца – поп. В худшем случае, поп – хирург выдал липовую справку убийце – жене. Поп – хирург. То есть, ты, епископ. И у меня нет ни грана сомнения, что как только кончишь массаж, ты тут же примешься за написание чистосердечного признания.

ЛУКА. Но вы же знаете, что я не виновен!

АДИК. Я вам больше скажу. Здесь, в казематах, маются сплошь невиновные. Процентов девяносто. Если, не девяносто девять и девять десятых. Что ж теперь всех вас выпустить?

ЛУКА. Но почему!?

АДИК. Потому что волку хочется кушать. А он всему прочему предпочитает баранину.

ЛУКА. Люди – не бараны.

АДИК. Ой ли? Тогда что ж вы упорно блеете какую-то чушь! А не повторяете то, что вам диктуют. И если уж начистоту, если вы – не бараны, а среди волков вас нет, тогда, кто вы? Не надо отвечать за стадо, Войно, ответь за себя. Кто ты?

ЛУКА. Я отвечаю. Всею жизнью моей отвечаю! На подобные вопросы не бывает односложных ответов. (Придвигается со стулом к столу, гладит стопку чистых листов бумаги.)

АДИК. Зато у меня есть односложное утверждение: я – власть. И я не сомневаюсь, что ты должен быть искоренён под корень. Как всё ваше мерзкое поповство. Церковь – враг общества, а ты – мой личный враг, потому что я смертельно ненавижу епископов.

ЛУКА. Я, признаться, млею, перед чистым листом бумаги.

АДИК. А я, признаться, сатанею. Моя работа – сплошная писанина.

ЛУКА. Возможно, это гордыня. Но всё же, вдуматься: писатель, да хоть бы и писарь, кладёт на белизну буквы, буквосочетания, слова…

АДИК. Словосочетания. Давайте-ка, без лирики, заключённый.

ЛУКА. И чувствуешь, что из-под твоего пера выходит новый мир. Во всяком, случае, прежде небывалый.

АДИК. Разве ваш бог не контролирует небывальщины?

ЛУКА. Мы, с вами, определённо, знакомы. Но дело не в этом. (Берётся за ручку.) Разрешите?

АДИК. Конечно, едрёна мать, пишите уже! Вам продиктовать шапку?

ЛУКА (пишет). Ничего, спасибо, я – сам…

АДИК. Странный вы человек, Войно-Ясенецкий. Какой-то импульсивный. Разве это приветствуется в церкви? Хотя может быть… может быть. ЛУКА-Ясенецкий, шляхтич, и – Ташкент. Что же вам, поляку, понадобилось в моём городе?

ЛУКА (пишет). Да-да. Что, простите? (Пишет.)

АДИК. Зачем вы, поляк, приехали в Ташкент?

ЛУКА (пишет). У вас предубеждение к полякам?

АДИК. У меня ненависть к приезжим. Вы отбираете место у нас, местных.

ЛУКА (пишет). Я занимаю моё место.

АДИК. Бесперспективный спор. Я всё равно прав. А вы всё равно приезжий. И лично тебя, Войно, здесь не ждали.

ЛУКА (пишет). Я уже объяснял вашим предшественникам. Мы, семьёй, жили в Переяславле-Залесском. Там моя жена заболела туберкулёзом лёгких. Не волнуйтесь, в скрытой форме. Для неё жизненно-необходимо было переселиться в подходящий климат. Узнав о конкурсе на должность главного врача Ташкентской городской больницы, я немедленно подал заявку. И меня избрали на эту должность.

АДИК. У вас дети?

ЛУКА (пишет). Четверо.

АДИК. Как заболела ваша жена?

ЛУКА (пишет). Несуразная история. Какая-то чисто женская, ей-богу.

АДИК. От туберкулёза скончалась племянница вашей супруги, и её мать привезла сестре одеяльце дочери, на память о ней.

ЛУКА (пишет). Да-да, я тогда сказал, что в нашем доме поселилась смерть. То есть, вы знаете обо мне немало?

АДИК. Ваша супруга – медик, зачем она приняла заразный подарок?

ЛУКА (пишет). Не смогла обидеть мать в её горе.

АДИК. И умерла.

ЛУКА (пишет). Да, да.

АДИК. Две ночи после кончины вы читали над гробом Псалтырь. Не будучи ещё священником.

ЛУКА (пишет). Я тогда не только, что не помышлял, но даже и не допускал такой возможности стать священником. Священником? Вы сказали: священником, не попом. Это крайне любопытно.

АДИК. Вот никогда не подумал бы, что вы с таким упоением станете писать откровенную ложь…  (Подходит к Луке, заглядывает в написанное.) Чёртов поп! Что это? Что!?

ЛУКА. Тезисы. За время, проведённое в вашем каземате, я сочинил статью по анестезиологии для журнала. Они мне заказывали.

АДИК. Это казённая бумага!

ЛУКА. Так и я ж не для себя. Анестезия – это обезболивание пациента при проведении операции…

АДИК. Не надо мне медицины! Я работаю в юриспруденции! Старый ишак.

ЛУКА. Да нет, вы неплохо выглядите… виноват.

АДИК. Блядь, смешно. Действительно, смешно. (Усаживается за стол) Зачем!?

ЛУКА. После дубинки, я подумал, что вы можете выбить из меня память…

АДИК (смеётся). Тогда тем более не понятно, на хрена вам тезисы, если вы будете без памяти?

ЛУКА. Тезисы могут пригодиться в работе другим врачам.

АДИК. А с чего вы взяли, что я передам их кому-либо! Вам не пришло в мозг, что я эти бумаги сожгу или порву!

ЛУКА. Бог управит.

АДИК. У меня другой начальник. Хорошо, я передам эти записки по назначению. Вы ведь закончили?

ЛУКА. В целом, да.

АДИК (складывает исписанные листы в портфель). Будем считать, что вы размялись, расписали руку, так сказать. А теперь принимайтесь за чистосердечное признание в убийстве профессора Михайловского.

ЛУКА. Заковывайте обратно. Чистосердечие – не только моя профессиональная обязанность. Прежде всего, это цель всей моей жизни.

АДИК. Объясняю популярно. Смысл обвинений сводится к следующему. Видный советский учёный профессор Михайловский проводил потрясающие опыты по переливанию крови, в результате которых человек мог обрести бессмертие. Советский!.. человек. Его работы подрывали основы религии, и церковные мракобесы убили профессора. А епископ Лука, он же профессор медицины Ташкентского университета, дал ложную справку о самоубийстве, чтобы повести следствие по неверному пути. Такая нехитрая аргументация в наши времена не требует доказательств. Вот так-то, сын мой.

ЛУКА. Не может быть…

АДИК. Может – не может, любит – не любит…

ЛУКА. Отец Иоанн… Вы – священник? Вы – отец Иоанн!?

Адик и Лука сидят напротив через письменный стол, глядят глаза в глаза.

АДИК (после паузы). Вы бывали на моих службах?

ЛУКА. Однажды. Летом семнадцатого. В марте мы только приехали в Ташкент. Я ходил по церквам в поисках покоя и духовника.

АДИК. Моя кандидатура не удовлетворила?

ЛУКА. Вы – чрезвычайно одарённый оратор. Ваша проповедь потрясала. А я искал отдохновения. Я искал отца. Хотя, не скрою, мне хотелось приходить ещё, чтобы слушать вас. Но тут подоспела революция. Гражданская война принялась за смертную свою косьбу. С конца семнадцатого года стало поступать много раненных.

АДИК. Тогда вы ещё не были рукоположены.

ЛУКА. Да мне и мысли подобной не приходило! Всю свою жизнь я посвящал земской медицине… Лечение людей – вот моя стезя.

АДИК. И всё же?

ЛУКА. Извольте. Я регулярно посещал воскресные и праздничные богослужения.

АДИК. Активный мирянин, так сказать.

ЛУКА. Да, так и сказать. Почти не пропускал богословских собраний верующих, сам выступал на темы Священного Писания. Однажды, где-то в конце двадцатого года я выступил на епархиальном собрании, на котором высказался о положении дел в Ташкентской епархии.

АДИК. Выступление произвело большое впечатление на слушателей. Нет-нет, меня в Ташкенте тогда не было. (Потряхивает документом из папки.) Донос. (Зачитывает.) И после собрания правящий архиерей – епископ Ташкентский и Туркестанский Иннокентий Пустынский – отвёл профессора в сторону и, восторгаясь глубиной и искренностью его веры, сказал: «Доктор, вам надо быть священником!»

ЛУКА. Слова Преосвященного Иннокентия я принял, как Божий призыв архиерейскими устами и, минуты не размышляя, сказал: «Хорошо, Владыко. Буду священником, если это угодно Богу».

АДИК (потрясая другим документом, зачитывает). Вопрос о рукоположении был решён столь быстро, что ему даже не успели сшить подрясник. Уже в ближайшее воскресенье, при чтении часов, он, провожаемый двумя диаконами, вышел в чужом подряснике к стоящему на кафедре архиерею и был посвящён им в чтеца, певца и иподиакона, а во время Литургии и в сан диакона». Дальше лирика. Типа того, что ваше сердце громко кричало, мол, не могу молчать при виде карнавалов, издевающихся над Господом… Карнавальщики – это, понятно, мы, – новая власть. Ага, вот. (Зачитывает.) «Через неделю после посвящения во диакона, в праздник Сретения Господня одна тысяча девятьсот двадцать первого года, он был рукоположен во иерея, тем же епископом Иннокентием». Карьера! Не мешало?

ЛУКА. Мне пришлось совмещать моё священство с чтением лекций на медицинском факультете.

АДИК. Вот для студентов веселье: лектор по анатомии в рясе и с крестом на пузе!

ЛУКА. Преосвященный Иннокентий, сам проповедовавший редко, назначил меня четвёртым священником собора и поручил мне всё дело проповеди. При этом он сказал мне словами апостола Павла…

АДИК (подхватывает). «Ваше дело не крестити, а благовестити». И всё это – несмотря на молотьбу адской машины репрессий против православия. Герой. А кроме священства, за два года стал инициатором открытия в Ташкенте университета. Продолжим? У меня тут доносов на светилу церковного кадило и хирургического ножа от спасённой паствы и благодарных пациентов – океан чернил. (Зачитывает очередной документ.) «Пастырская совесть отца Валентина не могла быть равнодушной к безобразиям, чинимым разбойничьей организацией, именовавшей себя «Живой Церковью».

ЛУКА. Манера изложения, скорее, из наградного представления.

АДИК. А у нас, в СССР, ведь свобода слова вообще и свобода вероисповедания в частности. Просто не надо личное выносить на улицы, как сор из избы.

ЛУКА. Тем паче, на площади…

АДИК. Так точно, гражданин арестованный. Сядь за стол, подумай, изложи на бумаге, и пришли нам, в Объединённое государственное политическое управление при Совете Народных Комиссариатов Союза Советских Социалистических Республик. Мы здесь со вниманием прочтём и отреагируем единственно верным способом.

ЛУКА. Бог с ней, с «Живой Церковью». Если есть возможность сделать перерыв, отправьте меня в камеру. Я не спал двое суток.

АДИК. Другие месяцами уснуть не могут. (Зачитывает документ.) «Живоцерковники», пользуясь поддержкой Тучкова, руководящего работника ОГПУ, ведавшего церковными делами, постепенно захватывали храмы, вводя в богослужение и весь строй церковной жизни неприемлимые новшества». (Смеётся.) Новшества им неприемлимы! Это в новой-то стране! (Возвращается к документу.) «Тем прихожанам, которые дерзнут молиться с отступниками, отец Валентин грозил отлучением от исповеди и причастия. Но «живоцерковники» наступали…»

ЛУКА. Люди были в смятении. Исчез правящий епископ Иннокентий.

АДИК. А что вы на меня глядите, отче? Как будто это я куда-то девал вашего Иннокентия. Сами же произнесли: исчез. Как чудо. Как фокус. А у нас, в ОГПУ, ни фокусами, ни чудесами не занимаются. У нас реальных дел невпроворот. (Зачитывает документ.) «Все со страхом ожидали приезда назначенного в Ташкент обновленческого архиерея. И в этой неразберихе возвышает свой голос всеми любимый пастырь. Отец Валентин вместе с настоятелем вокзальной церкви отцом Михаилом Андреевым объединил всех оставшихся верными Патриарху Тихону священников и церковных старост. Созвал съезд духовенства и мирян для обсуждения вопросов об упорядочении церковной жизни в епархии, оставшейся без архипастыря. На этом же съезде туркестанское духовенство, зная высоту духовной жизни отца Валентина и его ревность в защите Православия, избрало его на Ташкентскую кафедру».  Не спать!

ЛУКА (силясь не уснуть). Так в экстремальных условиях народ Божий и духовенство, как в первые века христианства, поставил над собой архиерея.

АДИК (зачитывает документ). «Приехавший в это время на жительство в Ташкент ссыльный епископ Уфимский Андрей – в миру князь Ухтомский – тайно постриг Валентина Феликсовича ЛУКА-Ясенецкого в монахи с именем Луки. Сначала он хотел дать ему имя целителя Пантелеймона, но, узнав побольше о его жизни, решил, что более подойдёт имя евангелиста и апостола Луки, который, по преданию, был художником и врачом». Не спать! (Схватив дубинку.) Или по германскому подарку заскучал!

ЛУКА (борясь со сном). Да, в юности я учился живописи.

АДИК. Ладно, опустим вашу тайную поездку в Пенджикент, где отбывали ссылку два епископа, чтобы те, по апостольским правилам, вас поставили. 30 мая 1923 г. иеромонах Лука был тайно хиротонисан во епископа. За три года мирянин стал архиереем. Вот взлёт! Да вы – карьерист, батюшка. Или падение?

ЛУКА. Промысел Божий. Особенно, если учесть, что тут же начались аресты, ссылки, пытки. Дайте поспать, отец Иоанн!

АДИК. Как ты меня обозвал? (Бьёт Луку дубинкой.) Проснулись, ваше высокопреосвященство?

ЛУКА. Зачем вы так… вы же – священник.

АДИК. Я был им.

ЛУКА. Бывших священников не бывает.

АДИК. Вот как?

ЛУКА. Сколь вечен Бог, столь вечно и посвящение Ему.

АДИК. Нет, святой отец. Искренне скажу: нет. Я недостойный смердящий пёс.

ЛУКА. Покайтесь.

АДИК. И что? Виноват, святой отец, я не постился. А что за исповедь на сытый аппетит? Я разучился поститься навсегда. Я люблю еду. Покаяться можно, но как истинно раскаяться? Мы же не рождаемся людьми, Войно. Наш мир – фауна, а наша жизнь – всего лишь ареал обитания. Дарвин прав. А что нужно, чтобы стать божьим человеком? Трудится. Работать! Зачем вламывать, если можно ненавязчиво стать чиновником, как я сейчас, и преспокойно получать еду, питьё, и власть. Власть над одним человеком. Над десятком. Над сотней. Немного? Ой ли. Зато я с каждым могу сотворить всё, что хочу. А ведь у каждого из этой сотни есть семьи, родня, друзья, знакомые. И есть не рождённые дети, которые так и не родятся, если я так решу. Взяв в кулак одного, я держу за горло тысячи. А коль попадётся такой царь, как ты, так и вообще, – миллионы! Но при этом гордыня меня не третирует, я скромен и самодостаточен. Я всё про себя знаю.

ЛУКА. Покайся.

АДИК. Тебе? Да на фига мне ты! Я вызову повесткой любого попа и он мне здесь, не отходя от стола, письменно отпустит все грехи. Другой вопрос, отпущу ли его самого я, тихий и незаметный чиновник. А если и отпущу, то за какую мзду. Не за отпущение же грехов. За реальный ощутимый куш. Когда я был попом, мечтал о повышении, но понимал, что шансов почти нет. Особенно это мерзко, когда знаешь, что и бога-то нет. А есть только случай. Вот как с тобой произошло. Хирург стал архиепископом за три года! Скажи спасибо революции, Войно. Во время службы, я считал молящихся по головам, прикидывая, какова примерно сегодня будет выручка. Я натаскивался ораторскому ремеслу исключительно, чтобы на проповеди мои сходились люди богатые. А когда новая власть объявила войну церкви, я понял, что надо или бежать за кордон, или искать какую-нибудь государственную кормушку. Не работать же, в самом деле! Не копать же землю, не валить же лес, не тянуть железную дорогу к белым медведям… Мне – тридцать три года, время сеять прошло, пришло время собрать урожай. И это – труд? Верно. Вот я и нашёл ту нишу, где чужие руки и соберут, и плоды принесут с поклоном. За кордон не успел – перекрыли границы. Осталось одно: и вот, я здесь. Мне моим хозяином – кормильцем поставлена задача, и я её обязан выполнить, кровь из носу. Плевать на ваше признание в деле об убийстве профессора Михайловского. Вы должны отречься от сана. Не от епископства даже, но от священнического сана в принципе. И так будет. Дубинка – детская забава, меня обучили безотказным методам воздействия. (Достаёт из портфеля складной чехол с инструментами для пыток.)

ЛУКА. Революция пожирает своих детей.

АДИК (разворачивая чехол). А мы пожираем революцию. И контрреволюцию. И всякую прочую антигосударственную ересь. (Демонстрирует инструменты.) Вот щипцы, вот иголки. Ну, вы – хирург, сообразите. Иголки – под ноги. Щипцами вырываем эти ногти. И так далее, и тому подобное. Тут много всего, коллега. Чему-то меня научили. Что-то я придумал сам. Но многое, думается, мы, с вами, вообразим и освоим по ходу. Единственное, чем могу вас порадовать: эти инструменты – не кустарщина, а вполне заводская, фирменная, так сказать, продукция. Портативный набор для пыток. Тоже из Германии. Так что, относительно пыток, которые к вам применялись при прежних посадках: поверьте, вас ещё даже не пытали.

ЛУКА. Зачем же дело стало, я готов.

АДИК. Ага! Вот и слетела маска: слышу слова не попа, но мирского мужа! Готовьтесь писать отречение, царь туркестанских христиан.

ЛУКА. Вы меня не сломаете.

АДИК. А как же семья, отец Валентин? Или ваше геройство только радует ваших детей? И вообще, что там за женщина подле вас образовалась? София Сергеевна Белецкая. Я слушаю.

ЛУКА. Бог с тобой, отец Иоанн. Когда умерла моя Аннушка… супруга моя Анна.

АДИК. Что-то в конце октября девятнадцатого года. Ваш первый арест нанёс ей последний, непоправимый удар. Две ночи читали вы над гробом её Псалтырь.

ЛУКА. Она сгорала в лихорадке. Потеряла сон. Страшно мучилась.

АДИК. Да знаем, знаем. Вы только и делали, что кололи её морфием. Оставим покойную Анну Васильевну, расскажите о Белецкой.

ЛУКА. В последнюю ночь её вдруг как бы прояснило. Неожиданно громко призвала детей. Всех перекрестила, но не целовала. Наверное, боялась заразить. Простившись с детьми, она опять легла. Спокойно лежала с закрытыми глазами. Дыхание её становилось всё реже и реже. Настал и последний вздох. Две ночи я сам, в полном одиночестве, читал над гробом 112 псалом. И последние слова псалма поразили и потрясли меня, ибо я с совершенной ясностью и несомненностью воспринял их как слова Самого Бога, обращённые ко мне.

АДИК. Как там: «Из праха поднимает бедного, из брения возвышает нищего…»

ЛУКА. Нет. Я сам. «Неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях? Аллилуия!» Господу Богу было ведомо, какой тяжёлый и тернистый путь ждёт меня, и тотчас после смерти матери моих детей Он Сам позаботился о них и моё тяжёлое положение облегчил.

АДИК. И ткнул пальцем в Белецкую?

ЛУКА. Почему-то без малейшего сомнения я принял потрясшие меня слова, как указание Божие на мою операционную сестру Софию Сергеевну. О ней я знал только, что недавно она похоронила мужа и была неплодной.

АДИК. Да будет врать! Она была твоей любовницей, похотливый старик.

ЛУКА. Я едва дождался семи часов утра и пошёл к Софии Сергеевне, жившей в хирургическом отделении.

АДИК. Так и я о том же…

ЛУКА. Я постучал в дверь. Открыв, она с изумлением отступила назад, увидев в столь ранний час своего сурового начальника.

АДИК. Ну-ну…

ЛУКА. Простите, Софья Сергеевна, – сказал я ей, – я очень мало знаю вас, не знаю даже, веруете ли вы в Бога, но пришёл к вам с Божьим повелением ввести вас в свой дом матерью, радующеюся о детях.

АДИК. А сам, значит, – в церковь, монахом. Вот она обрадовалась. Вместо естественного соития, получила от мужика четвёрку его чужих сопляков. И хочешь, чтобы я поверил, будто между вами не было никаких плотских утех!

ЛУКА. Она с глубоким волнением выслушала, что случилось со мной ночью, и сказала, что ей очень больно было только издали смотреть, как мучилась моя жена, и страшно хотелось помочь нам, но она не решалась предложить свою помощь.

АДИК. И сломал жизнь ещё одной женщине. А когда в Москве ты был врачом  Феодоровском женском монастыре, тоже ни-ни? А не тогда ли нанёс ты первый удар по здоровью супруги? И не было никакой туберкулёзной племянницы, а были похождения кобеля – женского доктора!

ЛУКА. Софья Сергеевна с радостью согласилась исполнить Божье повеление о ней.

АДИК. Или ты смертельно ранил супругу твою ещё раньше, когда соблазнил её, принудив отказаться от обета безбрачия, которое она дала Богу!

ЛУКА. Бог весть.

АДИК. Аминь. Плевать на баб, не в них соль. Всю подноготную о твоих амурах мы проясним чуть позже. (Похлопав по футляру.) Или зачем я приносил сюда мой хирургический инструментарий, коллега, верно? А-то нагородил тут байку, мол, прочёл стишок, а тётка – хлобысь и всю жизнь свою чужому псу под хвост. Так не бывает!

ЛУКА. Смерть жены меня надломила. Да, пожалуй, именно так: надломила. Умерла Аннушка. Революция, Анна, гражданская война, Азия. Без царя и бога. Всех не вылечить. И раненных всё больше. И покалеченные души стонут. Никто не знает, что делать. И я не знал. Я просто ходил в церковь. Вернее, искал её, ведь их закрывают, рушат. И находил. Однажды, стоя перед заколоченными дверьми я голыми руками вырвал доски с гвоздями, и вошёл в храм. Пустой, запущенный. Дай, думаю, прочту молитву так, как если бы она была последней на земле. А когда вернулся обратно, в мир… как ты говоришь, отец Иоанн, в фауну. Огляделся в своём ареале обитания. И подумалось: раз всё одно в дерьме, так хоть, может, побарахтаться? Чтобы себя уважать. И людям пример показать, мол, не сдавайтесь до конца, до тех пор, покуда Бог, уходя, сам не погасит свет. И Бог нам всем в помощь.

АДИК. Не хочу понимать, зачем человеку, имеющему докторскую степень, всю молодость проработать в сельских больницах. Не хочу вникать, зачем молодой человек, имеющий мировое имя, не оставил руин Российской Империи и не бежал на белом коне в цивилизованные кущи. Наверняка это какая-то разновидность психической болезни в среде российской интеллигенции. Которую, собственно, я и призван искоренять. Но мне, лично мне, надо знать, зачем ты стал священником. Зачем!?

ЛУКА. Иначе говоря, вы вновь задаёте вопрос: который час. Или вы этим вопросом задаётесь?

АДИК. Не забывайтесь, Войно.

ЛУКА. А ведь это, пожалуй, промысел Божий. То, что священник стал следователем. Разве следователь только обличитель? Нет же, он, прежде всего, радетель общественного блага.

АДИК. Что вы несёте?

ЛУКА. На изобличение преступников, судя по всему, уходит лишь малая толика вашего служебного времени, отец Иоанн…

АДИК. Заключённый! Не смейте обзывать меня этим гнусным поповским словосочетанием!

ЛУКА. В остальном же вам приходится общаться с оступившимися, с заблудшими, в конце концов, с невинными.  Отправив изобличённых преступников на суд государства, остальные девяносто процентов тюремного контингента можно выслушать и наставить на путь истинный.

АДИК. И отпустить? Ха, Войно, неужели вы всерьёз рассчитываете замутить мне мой ум, овладеть им и заставить, вопреки установке сверху, отпустить вас? Моими стараниями – на волю? Моя истина – власть! Я не хочу искать в скоте человека, мне это претит. Ты – скот, мне это на руку. Вы не хотите быть человеками, мне это только облегчает мою работу и обеспечивает мне бытовой комфорт.

ЛУКА. Отец Иоанн…

АДИК. Я – не поп! И мы не друзья!

Адик берётся за дубинку, но тут его руку буквально прибивает к столу рука Луки. Адик ошарашен, норовит освободить руку, но хват Луки крепок.

ЛУКА. Забываешься, отец мой, православная церковь – это воинствующая церковь. И любой священник должен уметь урезонивать неприятеля. Тем паче архиерей. Тем паче отступника. (Отталкивает Адика в угол, поигрывает дубинкой.) А если вспомнить, что перед тобой, несчастный, ещё и хирург… Моё любимое заведение на медицинском факультете всегда был анатомический театр. Поверь, я знаю, как отходить засранца так, чтобы было и больно, и без следа побоев. Для меня не тайна, как одним тычком пальца прервать жизнь.

АДИК. Я позову охрану! Охрана!!!

ЛУКА. Я здесь не первый день, знаю, что на человеческие крики и стоны охрана не реагирует. Охрана прибегает только на звонок. Только кто ж тебя допустит к сигнальной кнопке…

АДИК. Вы не виновны, Войно! Пока не виновны. Но если вы поднимите руку на представителя власти…

ЛУКА (замахнувшись дубинкой на Адика). И вот я поднял руку. И что? Кто далее её остановит? Ты? Нет. Никто, кроме Бога. Нашего Бога, отец Иоанн. Твоего и моего. (Бросает дубинку к ногам Адика, усаживается на табурет, с оковами на цепях.) Та власть, о которой ты говоришь, слаба. Она объявила войну церкви, но сама в ней нуждается. И потому никогда не истребит. Да и возможно ли искоренить древо жизни? Твоя власть нуждается в моём слове. Так?

АДИК. Как это?

ЛУКА. Она сфабриковала уголовное дело не для того, чтобы бросить народу кость, мол, вот он – убийца. Нет, её главная цель, чтобы я, один из иерархов, признался в подлом, корыстном умысле церкви. Так? Ведь после признания в убийстве, по замыслу, я, как раскаявшийся убийца, должен написать признание, что действовал по преступному церковному умыслу? Говори.

АДИК. Да.

ЛУКА. Значит, твоя власть нуждается в моём слове больше, чем в возможности поступать по собственному желанию. Слово пастыря важнее топора палача. А значит, и могущественнее. Так на чьей же стороне сила? Значит, я прав был, когда стал священником? Всё, чего я желал, это жить ради людей. Помогать вам. А чего люди желают больше денег? Денег, которых у меня никогда не было, и нет. Слова. Доброго. Умного. Напутственного. Предлагающего решение. Выводящее из тупика. И если бы этого слова не было, я принялся бы придумывать его сам. Но оно есть это слово. Оно было раньше меня. Раньше всего мира. А значит, оно верное. Слово Божье. И люди ему верят. Значит, должен быть некто, кто, как врач, своевременно и точно его подаст. Вот и вся суть службы священника: произносить людям слова, которых те не знают или запамятовали.

АДИК. Значит, вы – примитивный площадной глашатай?

ЛУКА. Всё ты понимаешь, отец Иоанн, не трудись быть циником. (Надевает на ноги и руки оковы)

АДИК. Что вы делаете?

ЛУКА. Ничего со мной не сделает твоя власть. А ты, гражданин следователь, будешь беречь меня. Потому что я вам нужен живым. Другое дело, нужен ли я на этой земле Богу. Я мог пришибить тебя, но Бог, который жив во мне, даже и не помышляет быть палачом. Так и вы не убьёте меня, потому что наш Бог, отец Иоанн, не каратель. Вы всё ещё хотите знать, святой отец, который час? Так вот, до полуночи ещё не одна тысяча лет. Ещё даже не вечер. Советская власть черна и подла, но не чернее и подлее любой другой, не помазанной Богом. От ума всегда одно только горе. Самому же человеку жить да жить, искупая старые грехи и наживая новые. Человек жив до тех пор, покуда сущ Бог. А Бог бессмертен, святой отец.

АДИК. Я – не поп, я – следователь!

ЛУКА. Тогда выслушайте диагноз врача. Вы, конечно, не читали мою книгу «Очерки гнойной хирургии». Так вот. У нынешней власти нет времени, нет даже часа. По человечьим меркам лет пятьдесят. Для мира это меньше, чем сморгнуть. Вы – не время. Вы – гнойник. Болючий, вонючий, неприличный, но не смертельный. Вас даже оперировать нет нужды, само прорвётся. Хотя, конечно, шрам останется. Ну, да одним больше, одним меньше… Где ваш ключ? Заприте на мне оковы, чтобы узнать, сколь сильна и могущественна наша, с Господом, взаимная любовь.

АДИК. Убей меня, вы не смогли бы выйти из тюрьмы.

ЛУКА. Может, и вышел бы. Но мне назначено быть в оковах и я смиряюсь. Зачем? Бог весть. Значит, это нужно людям.

АДИК. Разве не Богу?

ЛУКА. Зачем Богу отдавать то, что и так принадлежит ему. Я живу для людей. Ради вас. Зачем Богу мои оковы. Но они нужны людям. Чтобы в очередной раз вспомнить: нет оков для твоего тела, есть оковы для твоей души. Нет страданий ради твоего Бога, есть страдания ради тебя самого. Ты полюби их, и они ответят тебе на твой вечный вопрос: зачем. Ответят и отпустят.

АДИК. Если есть вопрос, значит, есть и ответ. Так просто?

ЛУКА. А всякий ответ отпускает тьму и открывает светлый путь.

АДИК. Когда-то, в диком детстве, я прочитал книжку, в которой говорилось, что христианские простые священники лечили страшные болезни одним наложением рук.

ЛУКА. Не только. Ещё и крестное знамение, и молитва.

АДИК. Верно. Потому я и мечтал служить Богу. Но когда заступил на пост, вдруг обнаружил, что наложение рук, вкупе с крестным знамением и молитвой, не врачуют.

ЛУКА. Я помню ваш взгляд во время проповеди, отец Иоанн. Во взгляде пастыря, обращённом к пастве, озоровал бесёнок. По нему-то я вас сегодня и признал. Только бесёнок вырос в беса.

АДИК. Не за тем ли вы и пошли в медицину, чтобы спасти репутацию столь любимых вами попов? Но, согласитесь, вы лечите не наложением рук…

ЛУКА. Но с крестным знамением и молитвой.

АДИК (весело). Да-да, знаю, перед операцией вы чертите йодом крест на теле пациента. (Поднимается, сжимая дубинку.)

ЛУКА. Кресты не чертят, их накладывают. Времена текут. Люди меняются и меняют окружающую действительность, тем самым ухудшая условия проживания. Потому и стало недостаточно одного наложения, теперь от рук требуется проникновения. Как, собственно, и от слова всегда требуется проникновенности. Так, отец Иоанн? Да какой ты – священник, ты – исчадие, и звать тебя Адик, я тебя узнал.

АДИК (оглушает Луку дубинкой, запирает оковы). Ты сам – мракобес. (Избивает бесчувственного Луку.) Тварь! Вша! Мразь! И ты не святой! Твоё слово гроша не стоит! Воды мне, воды… (Выпивает воду из графина.) Эй, поляк… Пся крев! Арестованный, гнида, открыть глаза! О, чёрт… Умер? (Щупает пульс.) Будь ты проклят, умер! Нет! Ты жив, сволочь, жив! (Шлёпает Луку по щекам, заглядывает в глаза, оттягивая веки, в смятении, снимает телефонную трубку и тут же кладёт её на рычаг, запихивает протокол в папку, папку – в портфель, бежит на выход; у порога, спохватившись, возвращается, запихивает в портфель дубинку. Бежит к двери, но резко останавливается, обессилев.) Мне конец. Ты прав, старик, я не тебя убил, – себя! Ты нужен был живой… Господи! За что!? Господи… Господи? Господи! А что ещё можно сделать? Я попробую… (Отбрасывает портфель в сторону, разрывает ворот рубахи Луки, снимает с его шеи нательный крестик, надевает на себя, осеняется крестным знамением.) Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. (Подходит к Луке со спины, осеняет макушку крестным знамением, возлагает руки.) А слова? Какие слова! Должна же быть специальная молитва… ох, да какая разница, Бог он в каждом слове, сказанном от сердца. А я – от сердца, Господи, от сердца – я! Спаси Твоего раба Валентина… он же – епископ Лука… Ты сам знаешь, кто он! Верни его людям, Господи, верни! (неожиданно для себя) Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата. (Замечает кровь из своего носа, задыхается в хлынувшей изо рта крови, падает замертво.)

ЛУКА (открывает глаза). О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень… Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь.

---

Драматург и сценарист. Родился в 1958 году в Сыктывкаре. Учился в Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии, Ленинградском институте культуры им. Н. К. Крупской, Сыктывкарском государственном университете и Московском литературном институте им. А. М. Горького. Его произведения публиковались в коллективных сборниках и журналах: «Звезда забытого завета», «Берега», «Белый бор», «На изломе», «Север» и др. Член Союза писателей России, Союза театральных деятелей и Союза концертных деятелей, государственный стипендиат от Союза театральных деятелей Российской Федерации (2002, 2003). Лауреат конкурса современной драматургии им. А.М.Володина, 2009 г. Лучший сценарий телесериала IV конкурса сценариев СТРАНА, 2009 г. Шорт–лист IV конкурса сценариев СТРАНА, номинация «лучший сценарий телевизионного игрового фильма», 2009 г.