* * *
в губернском городе тоска,
крыжовник в одури зелёной,
полоска яркого песка,
река, окутанная дрёмой;
ползёт махровая сирень
чернильной кляксой вдоль забора
и, боже мой, какая лень
колеблет нити разговора…
Ты, как надкусанный пирог,
лежишь, провинция, в ладони.
И где тут Бах, и где тут Бог,
не разберёшь на летнем фоне.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Читай себе роман Прево,
качайся в кресле на террасе
и знай, что в мире никого
блаженней нету в дачном классе.
Гроза проходит стороной,
зудит комар над левым ухом
и бомж, пришибленный страной,
опохмеляется сивухой
у магазинчика; в забор
уткнувшись, мочится и млеет.
В разгаре лето и простор
над мелкой речкой пламенеет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Всё это – Родина моя.
И я люблю её, кривую,
до воробья и муравья,
хотя, бывает, зачастую,
мы с ней никак не совпадём,
но нет другой на свете мамки.
Есть эта речка, этот дом,
на пляже пацаны-подранки…
Над речкой тянется дымок
и грудь уколота иглою,
и по террасе мотылёк
искрой кружится золотою…
* * *
Я всматриваюсь в небо. Облака
глядят в меня всё пристальней и ближе.
Мой день осенний, как лисёнок рыжий,
ты греешься за пазухой, пока
плывёт июль, и лодка мнёт тростник.
Я поднимаюсь выше по теченью,
в воде прозрачной рыбы тень за тенью
скользят, передвигая материк.
Вода течёт и времени в обрез:
что не успел, того уже не сделать.
Как странно знать, что не минует зрелость
ни плод земной, ни душу и бог весть
что ждёт меня за ломким тростником.
Вода и небо слиты воедино,
и обжигает лета середина,
и бок шершавит осень языком.
* * *
Как неизбежно рвутся нити
привязанности и страстей.
И нет ни будней, ни событий,
ни электронных новостей.
И только воздух раскалённый,
дрожа, сминается рекой,
и осень, как ребёнок сонный,
в плечо вжимается щекой.
* * *
Вечер. Ветер. Волны. Дюны.
Сосны рыжие, как медь.
Над заливом месяц юный
собирается взлететь.
Сумрак слизывает берег,
словно кошка молоко.
И отсюда – до Америк
разных очень далеко.
Перекликивая звёзды,
гулко шлёпает волна.
Засыпают птичьи гнёзда
и усталая страна.
Дышит небо. Море дышит.
Сосны гладят край земли.
Человек почти не слышит
всё, что кануло вдали.
Месяц вытянутой скобкой —
крепит ночи полотно.
Ветер. Тени. Дюны робко
жмутся к берегу. Темно.
* * *
Негромкой осенью дождливой
река поддёрнута туманом.
На берегу дичится слива
в дождевике сентябрьском рваном.
Страницы русского романа
пейзаж укладывает в руки,
где всё для иностранца странно,
но познаваемо без скуки.
Где все какие-то иные,
где бытие живёт без быта,
где если любишь, то впервые,
где слово «совесть» не забыто.
Трава твои ласкает пальцы
и шелковиста, словно кожа.
На горизонте виснут пяльцы,
на солнце, вроде бы, похожи.
И дождь за влажной пеленою
скрывает времени приметы,
где жизнь проходит стороною
и ты уже не знаешь где ты.
И понимаешь, что ты тоже
лишь персонаж того романа,
бредёшь и землю не тревожишь,
и, боже, как всё это странно…
* * *
Вечер. Сосны. Ржавой скобкой
прошивает белка лес.
Куст черемуховый робкой
пеной выдохнул: «Воскрес…».
Солнце тянет к горизонту
рыжий бредень по воде.
Хорошо бы жить у Понта,
только Понта нет нигде.
Есть провинция, да доля
собирать в ладонь песок,
представление и воля,
жизни тонкий волосок.
И песчинки катят дюны,
и пока всё во плоти.
Вечер. Солнечные струны.
И от смерти не уйти.
* * *
Утро. Холодное небо. Как будто
дождь обещается. Солнце сквозь тучи
светит неправильно: блёкло и мутно.
Надо, наверно, картошку окучить…
Чай на столе остывает. На блюдце
крошки печенья, сосновая шишка…
День обещается бледный и куцый,
словно скинхеда дежурная стрижка.
Дым сигареты. Тягучие кольца.
Шишка на блюдце – привет Саломее.
Надо быть схожим по жизни со Штольцем,
только Обломов, пожалуй, милее.
Так… Рефлексия… Холодное утро
где-то в России. Отставлена чашка.
Солнце на соснах качается утло.
Облачно. Спички. Жестянка. Затяжка…
* * *
Вот и осень собирает листья.
Шорохи становятся слышней.
Спорит клён своим окрасом лисьим
с каплями рябиновых кистей.
Тихо дышит речка, засыпая,
и темна холодная вода.
Золото потерянного рая
журавлей уносит череда.
День истёк и вечер полновесно
убаюкав солнечный простор,
месяца татарскую подвеску
волглыми ладонями протёр.
* * *
Заворожённый лес прозрачен
и опалён огнём осенним.
И тишина стоит на даче,
как обещанье воскресенья.
До первопутка две недели.
И шорох леса еле слышен.
И торжествующие ели
темнее стали вдруг и выше.
Всё ждёт холодного рассвета.
Рябиновая ветка гаснет.
Теряют контуры предметы
на даче в зимнем безучастье.
И замирает в ожиданье
зимой беременное небо,
чуть проседая серой тканью
на леса поредевший гребень.
Ты ловишь нити разговоров,
киваешь невпопад домашним,
а год уже Покровом вспорот –
нажимом твёрдым карандашным.
А год уж махнул за кручи
и лета больше не случится.
И подплывают к даче тучи
и отлетают с дачи птицы…
* * *
и когда обрывающий линию,
загорится оранжевый лес,
вспомнишь море и тёмную пинию,
с виноградом тяжёлый навес.
И в душе закачается волнами
неприкаянный летний мотив,
и уснёшь, тишиной переполненный,
на ночь краткую жизнь сократив.
И щипать будет душу мелодия,
но, проснувшись, не вспомнишь о чём,
только лес поутру, словно родина
отгорит за затёкшим плечом.
* * *
В лесу молчат: трава, деревья, птицы.
Осенний день вбирает тишину,
еловые смыкаются ресницы
и отступают ели в глубину.
И замирает перед первым снегом
дорога между серых валунов.
Мне этот день и альфа и омега,
и лес дремучий посреди миров.
Я на весах. Я взвешен и измерен.
Легла снежинка на зелёный мох.
Лес невесом и праздничен, как терем.
И до зимы остался только вдох.
* * *
Окликнешь лес, а он стоит – не дышит,
и ты замрёшь на кромке тишины,
и вдруг увидишь, что деревья выше,
чем помнилось, хотя занесены
не снегопадом – чем-то невесомым,
как будто даже пахнувшим весной,
и, может быть, почти забытым домом…
И – никого на паперти лесной.
Лишь ты и лес. Как ты и Бог незримый.
И тишина, как нищенский медяк,
летит на снег твоей ладони мимо,
и всё не может в снег упасть никак.
* * *
Ты видишь небо золотое
и жизнь твоя идёт всерьёз.
Вот клён над синею водою
целует облако взасос.
Вот, словно нитка, берег речки
ведёт в игольное ушко
залива, там, где сосны-свечки
в закате плавятся легко.
Она дрожит в тебе упругой
струною, эта жизнь твоя.
Блажейнейшая в мире мука
смотреть и видеть без вранья
и поворот реки, и берег,
и клёна рыжего поклон,
где жизнь спокойна, без истерик,
когда ты в родину влюблён.
Георгий Чернобровкин
Поэт. Окончил филологический факультет Петрозаводского педагогического университета. Работает в Олонецкой национальной библиотеке, вице-президент Библиотечной ассоциации Республики Карелия, стихи публиковались в коллективных сборниках, антологии поэзии Карелии «Дерево песен», альманахе «День поэзии. ХХI век»,журналах «Север, «Нева», «Юность» «Новый берег» и др. Автор поэтических книг «Орешник», «Близкое небо», «Осенние письма», «Приметы времени», книги переводов с карельского языка «Нить жизни». Лауреат премии журнала «Север» за 2014 год, премии имени Владимира Брендоева (2017), лауреат премии Главы Республики Карелия имени Г. Р. Державина «Во славу Отечества» в номинации «Поэзия» (2024). Член Союза писателей России.
