Гимн
Стоя на автобусной остановке,
я заметил у ног листы хоровой партитуры,
которых вчера ещё не было,
смокшиеся от ночной
к утру высыхающей влаги,
и по привычке несостоявшегося музыканта
стал их читать (что я делаю чаще,
чем даже готов признать).
Это был религиозный гимн.
Только язык, разбитый на слоги,
все слова, спетые хором,
были вполне непонятны, —
это точно был не английский
и едва ли латинский язык.
«Всё баптистские выдумки», —
подумалось с неодобрением.
Когда же головоломка
сложилась, то я прочитал:
«Svjat, svjat, svjat, Gospod’ Bog Savaof.
Ispoln’ nebo i zemlja Slavy Tvojeja».
Видимо, за истекшие сутки
их потерял православный —
вероятно, из «русской» церкви,
в которой, как и везде,
по-русски не говорят.
Я опять подумал, что странно.
Куда же он мог ехать?
Дальше был негритянский район,
впрочем, когда-то бывший
венгерским и даже словацким,
и остатки тех,
кто позабыл речь предков,
здесь доживают свой век.
Когда я сошёл возле
моста через Мононгахи́лу,
по которому перелетают,
сверкая спицами, стайки
лёгких велосипедистов
туда и сюда, и достиг
уже середины моста
через зелёную реку
всю в полдневных зеркальцах солнца
и глянул на синее небо
в предгрозовых облаках,
совсем не скрывавших светила —
завтра начнётся ливень, —
на арки и небоскрёбы
го́рода перед собою,
на горы в любом направленье,
на парки и лес вдоль реки —
какое просторное счастье
и полнота звучанья,
подумалось, струн пространства
на инструменте, которого
коснувшись, легко сказать:
«Полны земля и небо
блещущей Славы Твоей».
29 июля 2018
* * *
За Моногахи́лой закат и огни,
заливаются птицы, идут поезда,
мелодично гудят тепловозы. Смахни
сорок лет — и окажешься там и тогда,
где, надеждам всегдашним поверив, глядел
на вечерний простор, на темнеющий Дон,
на огнистые цепи космических тел
и, как здесь за рекою, но только не в тон, —
тепловозы гудели. Теперь твой состав
изменился: был прежде податлив — окреп
шевеленьем и шумом, сомненья убрав;
так сквозь ливень и град подымается хлеб.
Человек, совпадающий с долей своей,
понимает, чем были подъём и восход,
что вокруг — не моря, не волненья степей,
и не счастье и горе в означенный год,
а дыхание силы, которая в нём,
нерастраченная вполовину, трубит
тепловозом пространств — только тем и живём —
и тогда человек сам себе говорит:
«Был я паспортным кем-то, а ныне черты
вы мои различите во всём, что вокруг.
Был я тенью стихий, стал теплом доброты,
был молчаньем, а — сузился в пламенный звук.
Всё равно — Мононгахи́ла ли, Дон,
или даже какая иная река.
Смерть меня не поймает — я весь воплощён
в то, о чём не расскажет вот эта строка.
Я вас всех обстою: вы, вдыхая меня,
засыпая во мне, пробуждаясь во мне,
овеваемы лёгким свеченьем огня,
белой силой свершившихся дней».
20 апреля 2017
Автопортрет в пейзаже
Снегопад покрыл сединою, будто
образ, тот что в зеркале, — весь пейзаж и
что неразличимей с каждой живой минутой —
горные кряжи
по краям погасшего окоёма,
заглушая цвет, размывая грани
у всего, что было вчера знакомо, —
ныне в тумане
в изумлённом зеркале, повторяю,
на живой поверхности снежной взвеси
мной глядит в меня — что? похож? — не знаю,
но, похоже, весь и
даже больше, чем весь, вне плена тела
я им вобран: снежным пейзажем, чтобы
сквозь меня мерцало и индевело
самой высшей пробы
зимовенье, ибо стихи — мембрана
и звучат всем тем, чем звучит природа
ввечеру и в полночь и ранним рано
в час до восхода
дня в студёном небе — теперь туманном.
Я, кончено, зиму люблю. Бодрее
дышится и мыслится в том пространном
дней серебре и
в запредельном холоде — в том, который
принесло вчера из Гипербореи
дуновеньем сквозь континент и горы,
в том, что яснея
так бодрит. Восславим же зиму, други!
В ней змеёю ловит начало года
свой конец, удвоившись в кольцах вьюги.
Это природа
новое начало находит даже
в засыпанье прежнего, в замиранье,
что разлито ныне во всём пейзаже
как предсказанье.
15—16 ноября и 27 декабря 2018
Собеседник
Константину Кравцову
Глубокой ночью, заперев музей,(1)
я шёл домой по сонному бульвару,
зовущемуся Буковым. Ночей,
когда пора осеннему пожару
в деревьях рваным сполохом цвести,
ещё немало будет. Шелест в кронах
и редкие движенья на пути:
кот, пёс или енот — под говор полусонных
деревьев возникали тут и там.
Привет, друзья-полнощники! Вот вы и
я среди навевающих домам
сон этих буков лишь одни такие
неспящие. Спит Беличья гора(2)
и Питтсбург дремлет среди рек и гор: он
под небом в цвет вороньего пера
(как если бы затмил вселенский ворон
своим непроницаемым крылом
созвездий свет), не бормоча ни слова,
оцепенев, уснул глубоким сном,
покуда я шагаю вдоль пустого
бульвара: все автобусы ушли,
всё спит, что спать должно в осеннем мире,
в загоризонтной области земли,
в чистилище, как думал Алигьери.(3)
Один ли я? Вот в шерстяном пальто,
в бейсболке, с рюкзаком возник похожий
как будто на меня. Шаг лёгок. Кто
ты будешь, ненавязчивый прохожий?
— «Я помогаю время скоротать:
три километра, что шагать до дому.
Но, если хочешь всё подробно знать,
я — то в тебе, что никому другому
не явится». — «Ты — я?» — «Нет, я не ты,
но и никто ещё; я — лишь сгущенье
предощущаемого, темноты
движение, я — слух её и зренье».
— «А в темноте-то что?» — «Ну сон, покой».
— «И я покой тревожу?» — «Да, похоже».
— «И потому ты следуешь за мной,
что лучше б был я тенью?» — «Отчего же!
Я вроде тени. Хватит и того
под потемневшим пламенем осенней
листвы, что ты внезапное сродство
с осознанным почувствуешь. А тени,
не тени ли… Возможно провести
черту. Да только нужно ли? Идти нам
ещё две трети нашего пути.
За разговором путь не будет длинным».
Я всё молчал. Казалась странной мне
прелюдия к ночному разговору
на языке, которым лишь во сне
я пользуюсь теперь — на том, что впору
сменить на нечто большее — язык
уже не с детства знаемый, бессрочный
родительский язык, наречье книг
моих и не моих: послушный, точный —
сменить его на тот, которым ночь
вокруг и всё тревожное дыханье
невидимого могут превозмочь
пределы, достигая сверх-сознанья.
— «Ты, кажется, поэму написал?»
— «Да, сочинилась».(4) — «Что же: ждёшь какого
лаврового венка?» Я промолчал.
— «Пустые упованья, право слово…»
— «Возможно». — «Знай, что если ты вступил
со мной в беседу, значит, ночи целой
тебе знакома расстановка сил
и всё, что возникает у предела
простого пониманья». — «Может быть».
— «Всё то, что возникает ощутимо
как тонкая связующая нить
«я» и «не-я» сквозь провеванье дыма».
— «Хорошее сравнение». — «Ну, что ж,
теперь-то без свидетелей, быть может,
ты смысл передо мною развернёшь,
что всякого читателя тревожит
в твоей поэме, — в нескольких словах?»
— «Ты ищешь разъясненья?» — «Подтвержденья
тому, что незаметнее, чем вдох
и выдох, что — и дым, и грань, и тень. Я,
являясь переходом двух миров,
готов свести в единственный вопрос — то
о чём свидетельствовать я готов
своим присутствием». — «Всё очень просто:
я ощущаю обстоящий мир,
ближайшее — бульвар в померкшем цвете
и золотых, и алых полулир,
дрожанье, но без музыки, и эти
ещё не поменявшие цветов
зелёные, что кажутся темнее,
в такую пору — склейкой двух миров:
того, что знаю, с тем, что не во мне и,
наверное, не до конца в тебе.
Практически есть только переходы
и убыль с возрастанием в борьбе
нежизни, жизни в ракурсе свободы
границ». Теперь мой спутник, что возник
внезапным приглашеньем к разговору —
мой собеседник внутренний, двойник,
а, может, кто ещё в ночную пору —
молчал. — «Мир как музей сейчас: он спит, —
продолжил я, — под всяческой защитой,
надёжно от вторжения прикрыт
реальнейшего, что давно разлито
намёками повсюду. Заперев,
мы видим, что искусственны и стены,
и двери, что красноречивей слов
молчащие скульптуры и картины.
Не слишком ли туманно?» — «Продолжай!»
— «Так вот: и эта долгая поэма,
и всё, что прозаической строкой
я написал, — одной связались темой:
как нынешнее переходит в то,
что будет. Не-движение — в движенье,
покой — в борьбу, смерть — в жизнь, и как тщетой
становится иное наполненье
порывов, и, чем ближе подойти,
тем менее понятно разделенье
«здесь» и «не-здесь» — ты только обрати
внимание на странное скольженье
у многих по поверхности, когда,
как в детстве на коньках, — ты помнишь это? —
летишь весной, а на катке вода:
от усиленья солнечного света.
Так вот и «здесь» в безвестности «не-я»,
объятой сном, здесь в образном тумане
присутствует иного бытия
проплавленность сквозь мыслимые грани —
всё, что сильней, что чище, горячей,
свободнее и ярче: возрастанье —
сквозь темноту — светлеющих лучей,
выравниванье сердца и дыханья.
И, подбирая верные слова
и рифмы для поэмы, без нажима —
не броские, но точные, едва
поблёскивающие (этих мимо
не пролистнёшь, как ни начнёшь читать),
я знаю, что такие переходы
от смутного к яснеющему взять
возможно, если нашей речи своды
раздвинуты…» — У дома стал искать
глазами собеседника, чтоб руку
ему при расставании пожать —
лишь шорохи деревьев, что по звуку
напоминали вспархиванье птиц,
а больше ничего — и правда с тенью
я, кажется, беседовал — конец
беседы нашей лишь недоуменье
оставил у меня. А ведь края
сознанья растворились понемногу,
впустив иное, — нет, то был лишь я
с самим собой проговоривший всю дорогу.
8—10 ноября 2019. Питтсбург
На смерть историка музыки
(памяти Ричарда Тараскина)(5)
1
Сознанье, обладавшее огромным
талантом отвергая понимать
сокрылось за калифорнийским тёмным,
померкшим Океаном. Если вспять
перелистать всю жизнь его, то вспомним:
она была попыткой рассказать
всем тем, кто в почву врос, и всем бездомным,
что помогает мыслить, жить, дышать
и сознавать себя — прямее слова —
нам в мире только музыка; её
не жест и не заумная основа,
а бытованье — в-мире-бытиё —
и объясняет явственней и краше
всех наших слов самосознанье наше.
2
Ещё я бы прибавил, что совсем
не допускал ушедший, что покуда
хоть кто-то из сухих таблиц и схем
живую высек искру, из сосуда
пифагорейского хмельным вином
наполнил чашу и завёл (зануда!)
внезапно речь свободным языком.
Возможности расчисленного чуда
не станем отвергать. Но так мала
она в сравненье с вечным диалогом
певучих инструментов, чьи тела —
посредники без схем-таблиц о многом —
да обо всём! — сумеют рассказать
друг другу и: как можно созерцать
3
тут чистые лишь сущности? В просторе
живых лесов, посюсторонних вод
и в каждом задушевном разговоре
тех инструментов музыка живёт.
А что до выпаренных категорий,
конечно, принимаются в расчёт
и категории (не априори).
Мир, кодой — дотлевающий закат
над Калифорнией, тоска людей и
их временная слава и тщета,
и даже все бредовые идеи
о музыке — такое неспроста
приходит к нам ритмическим порывом
(певучим, а не гордо молчаливым),
4
поскольку только мощный тот порыв
и движет всяким явленным и сильным,
в разнообразье практик воплотив
себя, стремленьем, а не замогильным
дрожаньем нот-теней. Уму представ,
оно — аккордам полным, сопредельным —
ничто. Возьмём — ушедший в том был прав —
любой из инструментов здесь, в скудельном
доступных нам. Уйдя за окоём,
он нам оставил музыку, которой
был стражем, понимающим умом
и потому одной большой опорой
лишь начатого в новое моста,
где прояснённых смыслов полнота,
5
созвучия в счастливом разрешенье…
Достроив, по мосту не перейти
без убеждённости, без проясненья
умов в начале долгого пути.
И да, совсем не нужно снисхожденья
к строителям — к себе — мы не ахти
какие инженеры, но движенья
иного и не будет, нет пути
для нас иного. Так взойдём же смело
на мост, и беззакатный окоём
да явится подобием предела,
да зазвучит понятным языком,
гармониями зримыми сверкая,
вокруг и с нами — музыка живая.
3 июля 2022. Питтсбург
Примечания:
(1) Изящных искусств им. Фрика, сотрудником которого автор состоял в 2019—2021 годах.
(2) Squirrel Hill, один из исторических районов Питтсбурга, возвышающийся над рекой Мононгахила.
(3) Согласно «Божественной комедии» Данте Алигьери чистилище расположено «с той стороны земли», на территории нынешней Америки.
(4) Речь идёт о поэме «Виде́ние» (2019), опубликованной в «Новом мире», № 2, 2020, с. 94-139. Переиздана в: Игорь Вишневецкий. Собрание стихотворений 2002-2020. — М.: Новое литературное обозрение, 2021. — С. 184-255.
(5) Ричард Тараскин (Richard Taruskin, 1945-2022), чья фамилия по-русски часто ошибочно транслитерируется как «Тарускин» (что вызывало веселье у Ричарда: он говорил, что никаких Тарускиных, в отличие от Тараскиных, просто нет в природе) — выдающийся американский музыковед, автор двухтомной монографии «Стравинский и русские традиции» (1996), шеститомной «Оксфордской истории западной музыки» (2005) и множества других трудов, фундаментально изменивших взгляд на историю музыки; был специалистом по аутентичному исполнительству (играл на виоле да гамба) и истории русской музыки в широком культурном контексте. Жил с 1986-го года и умер в Калифорнии.
Игорь Вишневецкий
Поэт, прозаик, историк литературы и музыки, кинорежиссёр. Родился в 1964 г. в Ростове-на-Дону. С 1981 г. учился, жил и работал в Москве (в 1986 окончил филологический факультет МГУ), с 1992 г. — в основном в США (в 1995 защитил диссертацию в Браунском университете). Первая печатная публикация стихов в «Русской мысли» (Париж, 1990). Сборники стихов: «Стихотворения» (1992), «Тройное зрение» (1997), «Воздушная почта» (2001), «На запад солнца» (2006), «Первоснежье» (2008), «Стихослов» (2008), «Собрание стихотворений 2002-2020» (2021); отдельной книгой издана поэма «Пробуждение» (2025). Книги прозы: «Ленинград» (2012), сборник «Неизбирательное сродство» (2018). Проза также выходила отдельными книгами на итальянском (дважды), английском, македонском. Лауреат премий «НОС» (2011), четырежды — журнала «Новый мир» (2010, дважды в 2017, 2020) и «Anthologia» (2022). Автор трёх монографических исследований: об Андрее Белом, композиторах 1920-1930-х годов, Сергее Прокофьеве. Режиссёр экспериментального фильма «Ленинград» (2014). Живёт в Питтсбурге.
