Пьеса
Кулик играет на барабанах.
КУЛИК. Притча. Сидят рядом два просветлённых. Просветление – это состояние абсолютной цельности. Просветлённый – это тот, кого нет. Он просто канал открытого взгляда. Просветлённые находятся в одном пространстве и говорят всегда одно и то же. Поэтому просветлённые на одинаковую ситуацию скажут всегда одно и то же. И приходит к этим двоим искатель. Типа меня. Что-то понявший. Что-то сообразивший. Подходит к одному учителю, бьёт посохом о землю и начинает какой-то дикий дурацкий танец. Учитель говорит: Прекрасно!
Ученику это очень нравится. Он подходит к другому Учителю, бьёт посохом и делает точно такой же танец. Учитель говорит: Ужасно!
Вопрос: почему?
Кулик продолжает играть на барабанах.
АКТЁР. Меня зовут Олег Кулик. Я современный художник. Для современного художника важный момент: постоянное задавание вопроса – чем он занимается. Для него это вообще главный вопрос. Для всех остальных художников понятно, чем они занимаются. Несут в мир свет. Просвещают. Раскрепощают. Делают что-то прекрасное. А что делает современный художник и кому оно надо?
Я всегда делал несколько проектов параллельно и выбрал в очередной раз какой-то проект, который тянул за собой много беспокойства и очень мало денег. И моя первая жена задала мне вопрос: Чего ты хочешь? По сути. В чём мечта? Явно тебя деньги не интересуют. И даже слава. Геморроя же очень много. Ты всегда выбираешь проект, который наименее выгоден даже в плане славы публичной.
Я ответил: Наверное, я хочу бессмертия.
Она сказала: Это как-то слишком абстрактно и от ума. А выбор твой подсознательно происходит. Я смотрю на тебя – а ты все силы инвестируешь в тот проект, который вряд ли вообще скажется.
Я ответил, что человек не поймёт рационально, зачем я это делаю, но при этом я странным образом понимаю, что этот проект будет очень сильно влиять на человека своей абсурдностью. Я понимаю, что здесь зарыта какая-то тайна.
Сил очень много, та слава и деньги, которые придут, – их будет достаточно. А эта тайна — куда более волнующая вещь.
Я занимаюсь тем, что обнаруживаю теневые стороны у общества. Я для себя определяю этот поиск так: где живое перемещается в мёртвое. Как получилось, что общество построило целую машину по переводу живого в мёртвое неестественным образом?
МЁРТВЫЕ ОБЕЗЬЯНЫ
Я осознал, что общество очень похоже на музей природы. Музей природы отличается ото всех остальных музеев. Музей машин, кораблей, ассенизации, кино – это музеи искусственного мира, того, что человек произвёл против природы. Вопреки ей. А есть музей природы, где человек показывает людям, как всё в природе есть. Потому что люди эту природу уничтожили или находятся на большом расстоянии, и её невозможно показать. Поэтому человек эту природу убивает, даёт в руки художнику, и художник её оживляет уже навечно. Самые популярные музеи в мире – это музеи природы. Туда люди ходят смотреть… даже нельзя сказать, что на живую природу. «Живая» она в кавычках.
Я делаю серию «Мёртвые обезьяны». Я фронтально фотографирую чучела мёртвых обезьян из музея, и взгляд получается как бы живой, уставленный тебе в глаза. И я делаю выставку – ряд обезьян, которые на тебя смотрят. Когда публика приходит в зал, она видит мощные портреты, и абсолютно непонятно, что они мёртвые.
Когда ты подходишь, ты уже замечаешь такую странную сухость, веки вывернутые, маленькие швы, потресканность кожи, ниточку висящую… Ты ведь уже эмоционально пережил, что это такие выразительные, характерные, рожи, похожие на человеческие – и вдруг оказывается, что это всё трупы со стеклянными глазами. Им 150 лет. Очень странный конфликт живого и мёртвого. Мёртвый взгляд, который эмоциональнее живого.
Я человек командный. Мне нужны собеседники. Обычно надо на ком-то проверять свои схемы. Над этим проектом я работал вместе с… какое есть имя, одновременно и мужское и женское? Валя. Неважно, мужчина это или женщина. Давайте говорить, что это мужчина. Так будет более выпукло. Иначе всё гораздо скучнее, предсказуемее, очевиднее и болезненней… Здесь важнее момент общения. Любовная линия была абсолютно вторична и для неё и для меня. Важнее была потрясающая коммуникация. Редко есть человек, с которым ты общаешься несколько лет и каждое слово, каждый взгляд… Это до сумасшествия доходит. А для Вали это ещё и большая работа с большим художником. Ты понимаешь, что художник тебя любит. И очень интересно следить за ходом его мысли. Назовём эту историю не любовной, а творческой. Это будет чище. Нежность и приятные чувства можно испытывать не только к противоположному полу. Бывает творческая страсть.
Мы идём с Валей в музей, фотографировать чучела. Недалеко от нас в этом музее стоит мама с мальчиком. Мальчик смотрит на обезьянку, которая застыла в полёте и спрашивает: Мама, а почему обезьянка не прыгает?
А мама отвечает: Так обезьянка мёртвая.
Мальчик смотрит и говорит: Как это мёртвая?
Мама говорит: Дядя-художник её убил и сделал вот так. Чтобы ты в школе хорошо учился. Чтобы не ездил в Африку, не заболел ничем, а сидел у себя в однокомнатной квартирке тесной и мог посмотреть, как живёт обезьянка.
Ну, может быть не буквально так. Но что-то похожее говорит.
И до мальчика вдруг доходит, что эта живая обезьянка убита. Живая весёлая обезьянка, которую он уже успел полюбить. Вот мама, вот люди ходят, вот обезьянка. Он видел их в кино. Он привык видеть живых кошечек и собачек. Не похожих на людей, но приятных. И никак не мёртвых. Он вообще мёртвых никогда не видел. Он маленький. Если родственники умирали, ему это старались не показывать. Для мальчика смерть – это ужасная тётя, которая очень далеко. Детей от смерти оберегают. Для взрослых даже эта тема – табу. Об этом невозможно поговорить откровенно практически ни с кем. Кроме каких-то конченых циников или подготовленных людей. Это гораздо большее табу, чем секс, насилие и деньги. Пока я есть – смерти нету, когда есть смерть – нет меня… Мальчик знает: смерть это то, чего нет. И вот оно есть.
А мы стоим с Валей и смотрим на это через стекло. Там большая витрина, с разных сторон можно было рассматривать обезьянок… И мы видим, что у ребёнка слёзы. Он не верит. Он пытается оживить. Всё что он знает про мёртвых – это лежащие тела, но никак не такой полёт. Вот оно это страшное наебалово, которым общество тебя изначально кормит: природа – это то, что мёртвое. А социальные механизмы, витрины, асфальт, дома, искусство, театр, школа… Всё то, что видит ребёнок – это всё живое. А природа – это то, что должно быть убито и хорошо показано. Безопасно. Не пахнет. Не гадит. Спокойный и хороший гарнир для механистической искусственной реальности.
И первое столкновение человека с этим свойством современного мира – это шок. Слёзы. Не столько жалко обезьянку. Ломается девственность. Мальчик понимает: всё, что он может увидеть живым – это мёртвое, а всё мёртвое – это живое. Это переворачивает человека. Умирает его душа. Мы увидели, как человек был убит. Сильнейший акт социальной кастрации. Человек идёт через это очень долго и, как правило, ему не удаётся оправиться.
У Вали очень эмоциональная реакция. Практически тоже слёзы. На это накладываются какие-то детские воспоминания: «Мама с папой меня всегда выгоняли в комнату играть игрушками, а сами активно обсуждали духовные вопросы. Блаватскую и Алистера Кроули. Я всё это слышу, но мною никто не занимается. Ребёнок для них был не интересен. Папа режиссёр, мама психолог. А ребёнок… Получи кусок еды, а дальше занимайся собой сам».
У Вали на эмоциональном уровне происходит узнавание. А у меня радость и всплеск творческого потенциала. Я увидел шок этого ребёнка, и в его слезе отразилась вся механика общества. Как эта машина медленно и методично переваривает всё живое, чувствующее, пахнущее, сиюминутное и таинственно-непредсказуемое и превращает всё это в предсказуемое, вечное, залитое формалином. И эта территория расширяется и расширяется, чтобы человек мог спокойно сидеть, рассуждать и формулировать. Предсказуемая внешняя жизнь и полный хаос внутри. Полная противоположность тому, каким космос является: ясность внутри и внешний хаос, в котором благодаря этому компасу можно разбираться и исследовать.
Но для ясности внутри нужна большая сила. А люди с такой силой никому не подчиняются и не способны создать массы. Значит, эту силу и ясность надо убить и породить внешнюю ясность и предсказуемость. Правила движения, правила поведения, правила отношений. Контроль, контроль и никакой спонтанности.
И первый урок человек получает в музее природы. Здесь трупы. Ожившие трупы: обезьянки, тигр бросается на оленя, птичка чистит крылья. И сильный запах формалина. Покойницкой. Это и есть запах жизни. А заботливая мамаша объясняет, что это всё для твоей же пользы. Чтобы никуда не ездил, сидел в вонючей подмосковной школе и изучал историю какого-нибудь политического движения амбициозных дядек, которые выстраивают счастливую жизнь для него. Для этого убивают всё вокруг и помещают в витрину, чтобы мальчик мог перемещаться между витрин по определённым правилам, всё изучать и в итоге сам оказаться в витрине.
И у меня родился вопрос: а почему там нет человека?
ЧУЧЕЛА ЛЮДЕЙ
Я всё время говорю, а Валя – слушает. В этой истории один любит всё время говорить, а другой всегда настроен на восприятие – это мягкое манипулирование. Ты делаешь всегда то, чего ждёт другой. Я очень быстро привыкаю к этому человеку. Нам очень хорошо вместе. Есть ощущение, что меня всё время понимают. Человек в основном только внимательно слушает и задаёт какие-то вопросы. «Да, вот это интересно… А это – вот так вот?!» Правильные вопросы. И постепенно месяц за месяцем абсолютно входишь в такое состояние… Это необыкновенное счастье. Чувствуешь себя на крыльях. Тебя тянет к этому общению, понимаешь, что это прямо идеальное существо для тебя.
В общем, появляется идея делать таксидермированных людей. Не просто людей, а звёзд, которыми люди хотят стать. Лучшее выражение человечества. И везде – таксидермические швы. И всё это поместить в зоологический музей. Человек идёт-идёт и – бац! – видит себя. Должно появиться страшное чувство протеста, так я рассчитываю.
И Валя мне при этом сильно помогает. И творчески, и организационно делает большую работу. Переписка, переводы, сбор материалов. Но самое важное – эмоциональная реакция. Она, то есть он, помогает делать работу более глубокой. Мой интеллект даёт направление, а тут появляются полутона. Нельзя тупо идти по вектору. Есть деревья, есть коряги, ямы, их надо обходить. Их надо чувствовать. Такому быку как мне, готовому ломиться напролом, уткнуться и разбиться, более чувствующий партнёр очень помогает. Это очень хороший симбиоз. Даже возникает ощущение влюблённости в это общение. Оно как воздух. И я вижу по глазам, по человеку, что Валя тоже этим загорается. Мы проводим вместе много времени.
Сначала я делаю Курникову, потом Гагарина, потом захотел сделать панораму. Космонавт, супер-спортсмен, супер-актёр, супер-певец. В лучшие моменты своей жизни: в полёте, на сцене, в подаче. Я решаю сделать чучела Наоми Кэмпбелл, Мадонны и Бьорк. Я даже хочу сделать Ленина нового. Ленин и девочка общаются. Оба со швами. Обезьянка, крокодильчик, Ленин с девочкой. Я наслаждаюсь техническими возможностями.
Валя возражает: Это перекос. Стоит ли так акцентировать? Не достаточно ли просто мужчины и женщины? Первой работой ты разоблачаешь ситуацию, а если делаешь вторую, пятую, десятую, то получается, что ты наоборот это утверждаешь. Создаёшь иллюзию, что это хорошо. Нужно найти другой ракурс, обнаружить чудовищность, а не наслаждаться возможностями.
Но возражение это деликатное, с пиитетом. И я эту дискуссию быстро затыкаю. Что я – социальный борец? Что мне – разбирать этические моменты? Я не религиозный деятель. Я художник. У меня даже есть мысль, что чем лучше художник, тем он хуже как человек. Иначе ты начинаешь морализировать, сострадать или просто смотреть на любое искусство с долей подозрения.
Я делаю все работы подвешенными: Гагарин летит, Курникова летит. Это минус-скульптуры. У них нет веса. Они не касаются земли. Я показываю то, что не имеет оснований. Форма и идея очень работают друг на друга. Наоми на качелях. Под 45 градусов. Бьорк повешена – это последняя сцена из «Танцующей в темноте». Мадонну я сажаю на высокий барный стул. И она смотрится в зеркало. Её лицо можно увидеть, только заглянув в зеркало. Ты видишь только жопу красивую с сиськами острыми, которая разглядывает себя, наклонившись к зеркалу. И только наклонившись к зеркалу, ты можешь увидеть её лицо. И оно страшное. Мадонна утром. Ужас таксидермированный. И одновременно ты видишь там отражение своего лица, они накладываются. И всё это внезапно близко.
Я страшно этим увлечён. Я уверен, что это проект века. Он сейчас всё взорвёт. Мой друг Александр Бренер когда-то сказал: «Я хочу проснуться однажды, а на обложках всех газет и журналов мира моя фотография». А я сказал: «Я хочу войти в сны человечества. Я хочу увидеть сон, который видит всё человечество. И в этом сне есть я».
Идёт обсуждение того, что я уже чуть ли не всё человечество хочу перевести в таксидермированный музей. Я еду в Бельгию, потому что там одни из сильнейших и старейших школ мира. Идея чучел чуть ли не там и появилась. Из колоний вывозилось очень много живностей и дикостей, в Европу этими самыми большими гуманистами… Более того – вывозилось довольно большое количество людей. И до 60-х годов в Брюсселе в музее натуральной истории стояли люди. Африканцы из Конго. Какие-то сцены из жизни, охота, на них нападают, они защищаются… Настоящие чучела. Хорошие представители. Как говорят таксидермисты: для хорошего чучела нужен очень хороший представитель. Он не должен быть дохлый, больной, дряблый. Его надо поймать в расцвете, умертвить деликатно, чтобы не попортить шкурку. Всё это выпотрошить, сохранить скелет… Огромная технология.
В Германии есть потрясающий музей искусства таксидермирования. Там показаны разные стадии потрошения животных: жирафов, крыс, собак. Как они выворачиваются, сушатся, как делается скульптурка, как натягивается шкурка, вставляются глаза. Эти люди знают природу как никто. Как сделать из смертного бессмертное. Как сделать живое вечным. Настоящие демиурги. Иисусы Христы со скальпелем и банкой формалина… Кстати, это хорошая идея. Христос же обещал бессмертие, причём вместе с телом. И где оно? Очень сложная какая-то штука, заповеди соблюдать надо… И вот тут безо всяких – вот оно. Стоит учёный, изучивший законы природы, вот у него скальпель, хлороформ и формалин. Великая троица. И иголки с нитками.
Забавная история: когда я первый раз выставил Курникову, одну, приходит такой благообразный мужчина, долго-долго ходит вокруг неё. Внимательно смотрит. Я думаю: что он сейчас скажет? Реакция была абсолютно непонятной. И он ко мне подходит: Простите, вы автор? Вы знаете… сейчас появились такие технологии, что можно делать чучела без швов.
Он абсолютно был уверен, что это реальное тело. И это не вызвало у него никакого… Единственное, что смутило – это швы. Сколько бы человек не смотрел на это чучело, он всё равно уверен, что это живая вещь. Когда ты смотришь на прекрасную скульптуру или кино, ты всё равно знаешь, что это не настоящее. А тут ты понимаешь – настоящее. Люди любят смотреть смерть. Самые популярные передачи – это криминальная хроника. Не боевики. Все эти Ван-Даммы не убеждают. А реальная грязная драка, некрасивая, в подъезде – дико волнует и потрясает. А тут человек видит труп. В этом есть страшная энергетика. Чистая древняя магия.
И я вываливаю всё это на Валю. От Вали требуется только всё это переварить. Валя реагирует эмоционально, я вижу, что Валю это потрясает. Мне очень нравится этот диалог. Я вижу, что это работает. Валя соглашается, подсказывает.
ОЗАРЕНИЕ
И меня вдруг посещает совершенно потрясающее озарение, что тяга к мёртвой природе – продиктована нечистой совестью. Невозможна лёгкость отношений, если есть чувство вины, если знаешь, что сделал кому-то больно. В силу разных обстоятельств – например, нежелания заводить скандал – эта обида уводится внутрь. Но какая-то тема всё время обходится. Делается вид, что всё хорошо. Радостный ты внешне, формально. Внутренне ты обижен и раздражён. Ты злой. Ты недовольный.
И представьте, что таких ситуаций много, и они предаются из поколения в поколение. И волей неволей выработался этикет поведения, блин. Дейл Карнеги написал, как быть счастливым. Правила поведения в обществе. «Чтобы добиться успеха, надо улыбаться». Карнеги — главный социальный таксидермист. Он рассказал, как убить свою живую сущность — обиженную, раненую, травмированную — чтобы добиться внешних коврижек. Денег и машины.
Кодекс коммуниста – это тоже абсолютный кодекс таксидермиста. Кодекс капиталиста. Даже кодекс буддиста. Вообще все структуры и идеологии – это приложение к кодексу таксидермиста. Найти самое лучшее, безболезненно умертвить и при помощи эстетических средств воспроизвести в естественных условиях. Это создание зомби. Из-за чувства вины. Вины по отношению к собственной природе. К душе. Поэтому в высшем своем проявлении вина – это отрицание души.
Момент обнаружения души приводит к большому ощущению некомфортности. Она вдруг начинает сильно и травматично сталкиваться со всеми установками общества. Живая обезьянка дома – это кошмар. Мёртвая – это очень красиво. Чучело в углу создаёт приятную атмосферу природы. А живая – это порванные книги, накакано, написано… Постоянная угроза, что в тебя что-то кинут или прыгнут. Живое непредсказуемое существо.
Но если ты будешь с ним заниматься и все силы этому посвятишь, у вас в итоге установится контакт. Но ты же хочешь заниматься собой, а не какой-то обезьянкой сраной. Поэтому ты вызываешь художника-таксидермиста, который переводит обезьянку в идеальное состояние за стеклянной витринкой. А ты дальше ходишь и рассказываешь о природе, Африке, приключениях, как ты встречался с этой обезьянкой, и каким прекрасным человеком она была в жизни.
Вот это я и обсуждаю с Валей. И эта, блин, Валя – то есть, этот – услышав про Африку выдаёт: а я пошёл на курсы африканских барабанов. Я говорю (говорит, отмахиваясь рукой): слушай, какие барабаны, что за фигня? Мы говорим об основной проблеме общества, мы сейчас её вскроем, сделаем гениальный проект, прославимся! Потом играй хоть на барабанах, хоть на горнах, хоть на чём угодно.
БИТВА МАГОВ
Так вот. О чём я? Да. Я совершенно по-другому оценил вдруг мавзолей Ленина. Помимо власти и идеологии есть ещё важный и простой момент: в сердце страны лежит труп. Там, где по древним традициям должно быть дерево, связывающее таинственные низы с таинственными верхами через сложную алхимию, – лежит труп. С пустой головой. Мозг его порезан и в институте изучается. Тут не нужно даже символизма дурного – это чистый факт. Ты приходишь в квартиру, и в центре квартиры кусок золота. Или телевизор. Или библиотека. Или рабочий стол. Или операционный, как у профессора Преображенского. Ты понимаешь, вокруг чего собирается жизнь в этой квартире. Можно представить, какая тут группируется психология, энергетика, что ждёт этот мир. И вот одна шестая суши, а в центре с вытащенным мозгом в хрустальном гробу лежит золотоволосый человек, таксидермированный так гениально, что с ним ничего не происходит.
Я эти идеи продолжаю разрабатывать в диалоге с Валей. Но Валя замыкается и перестаёт эмоционально реагировать на то, что я говорю. Просто вежливо присутствует. Смотрит спокойно. А я говорю, пытаюсь возбудить этой темой. Но человек не возбуждается. Ему эта глубина мысли и чувства неинтересна. Не хватает духовного.
Я хожу вокруг мавзолея, пытаясь осознать этот парадокс. Я никогда раньше не связывал его с музеями природы. Думал только об идеологии, а тут… Это же явное продолжение. Мечта. То, что христиане не могли сделать, то, что маги и колдуны древности не могли сделать – обеспечить человеку бессмертие. И приходят люди, которые отрицают вообще любую мистику и духовную жизнь. Материя определяет сознание, значит, с ней надо вступить в какие-то отношения. Материалистические. Надо сделать материю бессмертной. От святых остались только каике-то мощи, мы не видим лица, мы вступаем в отношения с остатками. А здесь вечно живой Ленин – целиком и полностью. Но внутри ничего нет. Внутренняя жизнь – на хрена она нужна? Вот это и фонит. Это образец. Эталон жителя страны. Бессмертная оболочка и полное отсутствие внутренней жизни.
А Валя ведёт себя странно. Вернее, ведёт себя как раньше, но я чувствую, что нет включения. Второй день, третий, пятый. Нету резонанса. Бывает, что барабан звучит, а бывает – пфффф. Можно бить и упорно делать вид, что он звучит. А он не звучит. Отзвука не слышу. Я делаю вывод, что человек исчерпал свой потенциал. Стал пресным и бессмысленным. И меня это раздражает.
Я начинаю искать аналоги, чтобы в центре страны был культовый алтарь с трупом. И я нахожу. Это описание Вавилонской башни. Зиккурат. Он был устроен так: три уровня. На вершине домик с окнами большими, которые видны только сверху. Там вождь совершал соединение с девственницей. А под землёй в хрустальном ларце находилась голова золотоволосого человека. С ромбической пластинкой, на которой были таинственные магические знаки, привлекающие силу. Но сила — это был страх. Страх жителей страны, которые, проходя мимо головы во время обряда, передавали часть своей энергии. И эта энергия отпугивала врагов, служила защитой. С одной стороны – защитой царя от подданных, а дальше – подданных от окружающих диких племён.
И как звали этого бога, который проклят всеми религиями мира? Его звали ВИЛ. Ничего не напоминает? Владимир Ильич Ленин. Когда я это соединяю, я понимаю, что коснулся какой-то дикой тайны. Зачем Ленин помещён под землю? Мавзолей — это ведь надземное помещение. Ты зашёл общаться с вождём, но тебе надо спуститься вниз. Покойник на кладбище лежит под землёй, но ты к нему не спускаешься, там его мир. А тут якобы вечно живой – но под землёй. Это не поклонение, даже не память. Ты можешь прийти на место, где кто-то захоронен, но не лезешь в могилу, не целуешь покойника. Так вот: по магическим канонам, чтобы тянуть силу мёртвых, он обязательно должен лежать под землёй, но открытым.
Вообще у нас с Валей общение всегда немного одностороннее было. С той стороны идёт информация, но она какая-то детская. Машина новая, какая-то поездочка. Такие вот радости мелкие и естественные. Можно сказать ,что просто человеческие. Но чем этот человек занимается? В том-то и дело, что ничем конкретным. 28 лет человеку!
Спросите у любого диггера, что находится под Мавзолеем. Что может давать дикую энергию. Только смерть. То, что разлагается. Так вот, под мавзолеем находится ассенизаторский коллектор Москвы. Гигантский. Коллектор был тогда ещё. В 25-м году его прорвало и весь мавзолей залило дерьмом. И казнённый патриарх Тихон сказал: «По мощам и елей». А советская власть делает потрясающий жест. Она расширяет коллектор, углубляет его, но абсолютно не меняет места. Советская власть – это абсолютно результат инфракрасной магии. Той магии, на которой строилась Месопотамия, Теотиуакан, Вавилон. Тем не менее в нашем государстве до сих пор…
Байдарочный спорт, курсы каких-то танцев, связывающих движение с сознанием. Резьба по дереву с духовной практикой. Разносторонний человек, но от этого тормозящийся. Я насчитал в какой-то момент 5 видов деятельности. А у меня все силы направлены на одно, а потом – где упал, там и отдохнул.
В Храме Христа Спасителя нету эха. Это очень странно. У нас в центре столицы абсолютно не работающий храм, и очень мощно работающий трон сатаны. Ленин — это терафим. Противоположность серафиму. Терафим — это мёртворождённый человек, отмеченный золотыми волосами. Профессора, который делал анализ мозга Ленина, спросили, отчего умер Ленин. Он ответил: удивительно, что тот вообще был жив, одна половина мозга была ссохшаяся, а другая – проедена сифилитическими каналами. Он как будто изначально был мёртв.
Поэтому у Ленина очень сильная концентрация была на разрушение: интеллигенция — говно, попов – резать… И это завораживало. И он всё разрушил. А когда закончил — умер. Просто ушёл. Выполнил своё дело и переместитлся в другой ряд. Он заслужил звание терафима — архангела дьявола. Так что мавзолей — это трон сатаны. Работающий.
У мавзолея вырезан правый угол. Там такое углубление и маленький бугорок. Зачем? Никакого рационального или архитектурного объяснения нет. Это параболическая антенна для сбора страха. Демонстрации всегда идут как раз с той стороны, и отдают энергию.
Пока стоит мавзолей, со страной ничего не произойдёт. Какие бы силы не объединились, хоть весь мир – победить Россию невозможно. Но и Россия ничего изменить не может. Модернизация, коллективизация – ничего не поможет. Воровство, пьянство, разврат, насилие будут только нарастать. На чём поднялась нынешняя власть? На большой крови в Чечне. Путин сказал: «мочить в сортире» – и сразу всё попёрло. И нефть тоже – это кровь из земли…
Валя, что с тобой?! Мне нужна реакция и поддержка в этих беседах! Я был на пороге открытия, вот-вот – и всё должно было сойтись. Африканцы в витринах бельгийского музея, таксидермированные животные, плачущий ребёнок, современное искусство, которое всё время ищет, чем бы таким остреньким заняться, Ленин, мавзолей, нефть… Сейчас это склеится в потрясающую мозаику. И ничего не могу найти.
Чего Гитлер хотел в Москве? Почему её не отдали? Он хотел эту пластину ромбическую из Вавилона. Которая находится в голове ВИЛа. Её перевезли перед революцией в бронированном вагоне в Москву вместе с будущим носителем. Вся история Гитлера – это возрождение древних магических обрядов. Про эстетику и руны все знают, но думают, что это побочный продукт. А на самом деле вся политика – это побочный продукт битвы магов, которая была и продолжается. Всем кажется, что в нашей стране бессознательно все кругом воруют, и без взятки в туалет не сходить. Но истинный маг живёт реальностью этих ощущений. Ему надо быть незаметным. Он лежит на диване, тело его спит. А сознание его очень ясно. Это сверхчувствительные люди. А остальные…
ПОТЕРЯ
Мне надо обсудить это с Валей. Просто необходимо. А человек куда-то пропал, не предупредив. Я звоню – абонент не доступен. Наконец, случайно прорываюсь, и Валя отвечает: «Я сейчас в Африке, не могу говорить». И какой-то голос такой странноватый. Мол, чего ты меня ищешь?
У меня создаётся ощущение, что человек сумасшедший. Без повода вдруг ведёт себя как чужой. Как будто вообще другой человек. И ничего не объясняет. У меня тысяча версий и ни одна ничего не даёт. У меня начинается паранойя. Ну, я думаю, сейчас встретимся, и Валя всё объяснит. Вали нету месяц. Вали нету полтора месяца. Валя, наконец, приезжает, но не может встретиться.
А потом звонок. 23 декабря 2003 года. И Валя говорит: никогда мне больше не звони. Простые слова, совершенно спокойно сказанные. У меня шок. Как будто воздух отключили. Вдох есть, а кислорода не поступает. Я… соврешенно не понимаю, почему. Мы же целых два года…
Я звоню. Еле-еле уговариваю встретиться, хоть на полчаса.
Валя разрешает мне прийти туда, на курсы, где занимается барабанами. Я прихожу. Это огромный центр. И учитель такой харизматичный. Сидят ученики с барабанами, все очень красиво стучат, все увлечены. Потрясающе, насколько это здорово. Я никак не ожидал. Я думал, барабаны – это что-то детское. Такое – ду-ду-ду ду-ду-ду – как пионерские…
А там ещё видео показывают, это вообще что-то потрясающее. Длиннющие барабаны метра по полтора, зажатые между ног у огромных африканцев. Они стоят, танцуют и стучат. Это такая мощь. Эротика в этом есть космическая. Так красиво. Я сижу заворожённый.
И Валя выходит воодушевлённый. А у меня прямо зависть, будто украли у меня любимого друга злые колдуны африканские. Такая от Вали увлечённость, лёгкость. То, что мне давала в общении… То есть, давал. Влюблённый человек смотрит влюблёнными глазами не на тебя.
И выглядит Валя по-другому. Были короткие светлые волосы. А теперь искусственные длинные тёмные дреды… Дух другой.
– Валя, мы же два года общались, у нас же проект…
– Делай его, пожалуйста, это очень интересно. Я тебе желаю удачи в твоём интересном проекте.
Вполне искренне говорит.
– Но тебе же было интересно! То есть, заниматься было этим интересно!
– Да, было. Но сейчас другие цели
– А какие?
– А это уже мои дела.
И физически ощущается, что человек абсолютно потерял к тебе интерес.
И вся моя большая концепция рушится. Вернее, она остаётся конструкцией. Но до этого она была наполнена тайным смыслом. Я был на пороге открытия вселенской тайны. Я приближался к страшному секрету, который сейчас разоблачит и откроет суть мира и суть человека. А оказалось – ну какие-то наблюдения. Ничего волшебного и волнующего.
Но я проект сделал. В Венеции. В супер-зале. Палаццо Зенобио. Но проект оказался очень декоративным. Не выстрелил. Нет, он не провальный. Даже написали о нём. Но написали, мол, да, интересная история. Никакого откровения. Всё на уровне: мол, женщины отличаются от мужчин. «Наверное, автор хотел сказать, чем именно они отличаются, и потрясти мир. Но не сказал, да и не понял».
И оценивали, как ни странно, чисто эстетические достоинства. А я ожидал духовного триумфа. А не то, что я придумал какую-то минус-скульптуру, которая нарушает некие законы гравитации. Я в эту сторону вообще не думал. В общем, моё заявление прозвучало очень банально. Некий упрёк человечеству в некоей механистичности. О других проектах – многих – написали лучше.
В общем, я после этого проекта чувствую себя таким опустошённым, таким разбитым. У меня появляется отвращение к искусству вообще, ко всему, что я делал раньше. И к самому себе. И Валя мне снится по ночам. Какие-то беседы, состояния… Как классно было общаться. Но говорил-то только я. Так по чему я скучаю? Всё время был я, а не хватает чего-то другого.
Я ищу замены. Бесконечная череда поиска партнёров. С которыми происходит одно и то же: они меня плохо слушают. Всё время какую-то херню говорят. Я убеждаюсь, что Валя просто очень хорошо слушал. Я уже думал, что Валя просто тупая, ничего своего нету… Но люди, которые по-настоящему тупые и тоже просто слушают – с ними неинтересно говорить. Им всё одинаково. А у Вали реакция совсем другая была.
АНЕСТЕЗИЯ
Я не думал, что может быть так больно. Я думал, что любую трагическую ситуацию можно переварить. Но у меня сердце раскололось. Я пью, курю, впадаю в депрессивные состояния, закрываюсь от людей…
В таких ситуациях хочешь уехать из того места, где тебе очень плохо и ты ничего понять не можешь. И ты выбираешь место, где плохо по-настоящему и все отказываются туда ехать. Пыль, грязь и нет еды. Плохие машины, дикость. Монголия — это настоящая анестезия. Но тебе так плохо, что ты даже на самолёт не можешь три дня сесть.
А потом три месяца трясёшься на жутком УАЗике, то глотаешь пыль, то замерзаешь… У тебя, извините, двухнедельный запор… Потому что ты доходишь до туалета, раздеваешься в этот мороз – и всё… Да и еда там. Жир и каша вонючая. Тебе находят клизму – заехали в какую-то больницу. Потрескавшийся шланг… На ледяном поле…. Ещё и не вставляется… В общем, всё равно не помогает. Но физические лишения сильно отвлекают от внутренней боли.
И вообще — чем хуже становится основной группе, тем лучше становится тебе. Многие сваливают, а ты всех подбадриваешь, строишь. А по вечерам, когда все устало падали, ты отрываешься. Когда уже звёзды, ты как будто в открытом космосе. Монголия – как стол. Тысяча километров туда, тысяча – сюда. И небо. И ты на Луне. А боль… Ты как будто чью-то боль чувствуешь, а не свою. И начинаешь о себе говорить со стороны. И механизм болтовни о себе делаешь более осознанным.
Ты начинаешь размышлять и понимаешь очень многое. Ты осознаёшь, что самая прекрасная картина в мире – это когда болельщики вскакивают. Когда любимая команда забивает. Почему такое счастье? Это не из-за футбола. Просто человек в этот момент забывает себя, и это вызывает дикую эйфорию. Гол – только повод забыть себя. Точно так же бывает, если человек усталый и голодный три дня шёл домой, и вдруг видит, что его дом горит. У него – хлоп! – и вся усталость пропадает. Он думает, что это горе, а на самом деле просто опять забыл себя. В такие моменты ты получаешь дикое количество энергии. Энергию всего мира. А когда идёшь на своих аккумуляторах – они очень быстро кончаются. Дохленькие. Энергии мало и ты вынужден воровать. И возникает эффект нечистой совести. И все поворовывают. Хотя энергии море. Надо просто подключиться.
Ночью было -52. У нас была фантастическая одежда, плюс ещё какая-то скрытая синтетическсая одежда, плюс ещё спальники. Ты всё это надеваешь и становишься гигантским коконом. Плюс выпиваешь бутылку водки, чуть согреваешься, голова мутнеет, засыпаешь. Температура в помещении опускается до -20 и ты находишься в состоянии зыбкого полусна. И это длится уже почти месяц. Омерзение и отвращение уже прошли, осталась только мелкая дрожь. Тебе кажется, что весь мир такой – холодный. Ужасный… И вдруг ты слышишь глухой удар – дык! Ты спрашиваешь:
– Что это такое было?!
– А кто это говорит?
– Это я.
– Это ты упал с кровати.
Выйти надо, но там ещё хуже. И тут проявляется дух. Ты собираешься, выходишь, делаешь, всё что нужно. Силы черпаешь только в том, что поддерживаешь других. Потому что другим ещё хуже. Они уже не могут собраться. У них нет сил. Сейчас будет истерика. Кого-то ударить, кому-то печку затопить.
Нам ехать ещё 700 километров, а машины уже отказывают. Если замёрзнут машины – нас ничего не спасёт. Пока шины горят, мы спасёмся. Все говорят: вернёмся назад. Ты говоришь: ехать.
И вы двигаетесь дальше. И состояние, как будто вышел из тела. Как в медитации. Как будто общаешься с тонким миром. Хотя нету сил это отслеживать.
Если человека схватить за голову и два часа топить – это фантастически открывает все чакры, ему потом будет так хорошо, таким он розовым будет, так будет спать сладко, столько комплексов пройдёт… Но ты будешь страшным врагом, и человек не будет тебе за это благодарен.
РУКА ИЗ ТЕМНОТЫ
Добравшись до Тибета я в монастыре попробовал одну практику. Там надо прыгаеь в подсознание как в пропасть. И там ты должен столкнуться со своей главной проблемой и получить ответ на главный вопрос. А мой главный вопрос это про живое-неживое. Я хочу разобраться с этой конструкцией: где живое становится неживым. Где этот механизм в сознании? Мы же все любим живое. Например, ребёнка. Но пока он не кричит. От этого визга радость и наслаждение превращаются в какой-то кошмар. Хочется сбежать. Может быть, секрет здесь? Человек не готов терпеть негативные стороны одного и того же?
Я провожу десять дней в медитации.
А медитация – это такая вещь, которая не всегда бывает удачной. Очень редко ты действительно забываешь себя, оставаясь при этом в ясном сознании. Не впадаешь в сон, иллюзии, мечты, не цепляешься к мыслям. А в чистоте, когда тебя нету, ты вдруг видишь что-то важное. Самое главное.
И возникает – из темноты, из космоса – летящая на меня рука. Которая меня отбрасывает. Вот так (делает жест рукой, будто отмахивается). Отвали, моя черешня.
Я выхожу из медитации и никак не могу это ни с чем связать. Что за рука? Глюк какой-то.
А это происходит в таком месте, где живут ящерицы, которые страшно кричат: уууу-ки!! Ууу-ки!!! В самый неожиданный момент. С каким-то сладострастием, с чувственностью. Такое впечатление, что какой-то дикарь трахает какую-то дикарку, и она от наслаждения кричит. И это сильно сбивает.
Я опять вхожу в это состояние. Я голодаю, я вёду определённую практику. 12-часовая медитация. А между заходами – динамическая медитация либо сон на досках. А напряжение, которое скапливается, снимается специальной соляной ванной. И тело и сознание погружены в совершенно необычное состояние. Я пропускаю всё, ни к чему не цепляеюсь. И в какой-то момент попадаю в рассеянное небытие. Ощущение, как будто умер. Я нахожусь за пределами. Я задаю вопрос: что я делаю не так? Как жить дальше?
А эта рука появляется всё чаще и чаще: «Отвали со своими вопросами».
И вот на фоне этого сексуально крика ящериц «окей» меня душат слёзы. Что это за рука, Господи? Что это такое?
И вдруг я вижу лицо Вали.
И понимаю, что это моя рука. Я отмахнулся от Вали, когда она мне сказала про барабаны. И я понимаю, что человек почувствовал. Этот жест – необидный. Но тебя отрезают. Тебе отказывают. Тебя отталкивают. Пошёл вон. Тебя не любят. Тебя используют. Ты подстилка. Ты вещь. Зубочистка.
А я сделал его на автомате. Я его абсолютно забыл. Но я понимаю, что у человека произошло.
Ситуация такая: ты живёшь с человеком. У вас очень тесные отношения. И у тебя пропадают всё время деньги. Вы ищете, обсуждаете, зарабатываете снова, но они всё равно пропадают. Катастрофическая, жуткая ситуация. И вдруг ты понимаешь, что твой самый близкий человек – вор. И он цинично тебя использует. Только для денег. Но он ещё не знает, что ты это понял. Что делать? Выяснять? Ну, выяснишь. Что дальше? Ты-то с ним общаешься не из-за денег. Это любовь. Дружба. Творчество. Партнёрство. А он просто вор. В худшем варианте – неосознанном. Он просто такой. Он в таком самообаянии, что ему насрать на всех. Он тебя не видит…
И ты тихо уходишь.
В общем, я обнаружил в себе этот механизм превращения живого в неживое. Я хотел убить обезьянку. Потому что живая обезьянка, играющая на барабанах и изучающая странные языки и байдарки – это мне неинтересно. Значит мне это не нужно. И я хочу это уничтожить. Мне надо, чтобы обезьянка сидела в нужной мне позе и внимала со стеклянными глазами, как я рассказываю, какой я удивительный, прекрасный, тонкий, ранимый и глубокий… Но как только обезьянка открывает свой ротик, я беру ниточки и зашиваю его.
Я хотел сделать из неё чучелко, но обезьянка просто сбежала.
ДУШЕВНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Я начинаю возвращаться в эту ситуацию, рассматривать её со всех сторон. И нахожу много таких примеров в своей жизни. Эти жесты, слова…. Но дело не в них. Дело в том, что мне плевать, что нужно людям. Им мелкие дела вызывают страшную зевоту. Я заинтересован в людях только как в существах, которые помогают мне проявить моё эго.
Я начинаю отслеживать за собой это равнодушие. И пытаюсь его победить. Вот например, мне интересен этот человек, я буду с ним общаться. Как будто о каком-то там проекте, но прежде всего – я буду смотреть за вниманием, за реакциями этого человека. Я узнаю, что ему нужно на самом деле.
Оказалось, это дико пугает людей. Они воспринимают это как покушение на свою личную жизнь. Все же привыкли, что никто не говорит правды. Все делают вежливое лицо, но каждый преследует свои цели. Людям было интересно участвовать в проектах, потому что совпадали амбиции и финансовые планы, но им всегда было плевать на мой внутренний мир, а мне было плевать на них – это был паритет. А когда ты его грубо нарушаешь, получается, что ты просто лезешь в душу. У меня-то это называлось «интерес к другому человеку», а для них это было просто бесцеремонное хамство. «Какая тебе разница, что я чувствую?»
Понадобился ещё год, чтобы понять, что это очередной проект, который называется «Душевный человек». Душевный человек, который интересуется глубоким миром другого человека. За «Душевным человеком» оказалось ещё большее бездушие. Одно дело – ты циничный преследователь карьерных интересов. Да ну и пусть! Мы такие же. Ты нас используешь, а мы — тебя. Но если ты лезешь в душу, значит, ты хочешь нас вообще поработить. Но души-то в этом нету. Я просто натренировал в себе «душевность».
Я как будто снисходил до всех. Ситуация получалась такая: вот стоит перед тобой человек в полный рост, а ты перед ним на корточках с тряпочкой, на которой нарисовано тело. Чтобы человек не увидел, какой ты большой на самом деле. Но это всё равно прорывается… Невозможно ситуацию проработать, если ты не переделаешь себя тотально.
МЕДЛЕННЫЙ СПУСК
Люди ищут, что бы такое съесть, чтобы перебить обжорство. Надо перестать жрать! Перестать заниматься тем, чем занимаешься. Если ты занимаешься искусством неправильно, не надо искать правильное искусство. Надо отдохнуть. Чтобы это понять, мне потребовалось ещё какое-то время. И я начинаю дистанцироваться от социальной активности. Чтобы получше узнать себя. Не только в этой части, но и в той, и в той, и в той.
Начаинается тяжёлый период внутреннего наблюдения. Что движет импульсами? Желаниями?
Я вспоминаю, что в армии мне единственному деды разрешили носить усы. Я не мог понять, почему. А когда сбривал, мне говорили: слушай, отрасти усы. У тебя змеиная улыбка. Смотрю в зеркало – никакой улыбки нет. Просто складки с детства такие. Но внутренняя ухмылка есть. Я-то думаю, что её никто не видит. А её видят все. И мимикой это не решается.
Как же включить этот механизм настоящего интереса? Надо просто выключить свой эгоизм. Самообаяние. Хороший и простой ответ.
А я уже на такой высоте внутренней. Настолько оторван ото всех людей, что как это мне с Гималаев спуститься в болота какие-то? Тут же уже боги, я уже слышу хлопанье крыльев. А внизу какие-то жабы чавкают. Как с этим быть?
Уже даже сбылась моя мечта про то, чтобы попасть во сны человечества. Мне звонит тётка из ТАСС, которая звонила каждую неделю с опросами: что вы думаете по этому поводу, что думаете про это… И вдруг она говорит: «Олег, мне приснился странный сон. Очень реальный. Не могу Вам не рассказать. Я иду по улице, и в помойке лежат чёрные треугольные коробки, на которых написано ваше имя, и все их хватают, всем нужно. И я тоже взяла»…
В общем, потихоньку начинается медленный спуск. Разбор этих лесов, самовозгонки. При этом появляется момент неуважения к себе. Я стал попивать чуть-чуть, покуривать… Как-то утром просыпаюсь и у меня ощущение, что у меня такие огромные двери, что если я к ним подойду, я не смогу допрыгнуть до ручки. Такой маленький стал. Раньше ходил по улице осторожно, чтобы никого не раздавить – а теперь обратная ситуация. Боюсь выходить на улицу. Чувство вины постоянное. Самооценка ниже плинтуса. Я понимаю, что с этим тоже надо как-то справляться.
И тут начинаются духовные практики. Тибет, Индия, монастыри, храмы… До этого Запад-Запад-Запад-Запад. Лондон, Париж, Милан, Рим. Теперь – Кайлаш, Бодхи, места силы… Если там были хорошо одетые и прекрасно пахнущие белые люди, то здесь – почти голые грязные вонючие чёрные люди. И прежнее западное состояние вызывает полное омерзение. А восточное — эйфорию.
Я вдруг понимаю, что такое духовный путь, духовные искания. Истории Будды, Христа, праведников, Искателей, путешественников, которые жили интенсивной внутренней жизнью.
ВЕРЮ
Я задумываю делать проект под названием «Верю». В 2005 году я этот проект сформулировал. Весь 2006 мы его делали. Никогда не думал, что буду в таком участвовать. Особенно, как куратор. Для эгоиста – это мучительная вещь, работать на чужое благо. Жизнь становится просто адом. Ты всё время занимаешься какими-то лампочками и проблемами других художников, деньгами и всей хернёй. Некогда даже слюни поронять, поплакаться, как тебе тяжело и одиноко.
Я ждал тотального провала всё время. Укуренный валяюсь один в комнате. Денег нет. До открытия выставки месяц. Надо идти на собрание. Там ждут Соня Троценко с адвокатами, Вася Церетели с адвокатами и Саша Маркво с адвокатами. Все не могут поделить деньги, которых нету, и ответственность, которой много. Плитки падают в подвале – кто будет отвечать? Никто не хочет брать на себя. И все друг с другом ругаются.
Я иду и думаю – лучше отменить всё сейчас, пока не совсем поздно. Скажу: я втянул всех в эту историю, но я не знаю, как быть. Все спонсоры разбегаются, как только слышат «Верю». Некоторые говорят: дадим денег, только измените название. Все напуганы выставкой «Осторожно, религия!» Все думают, что будут проблемы… Год жизни потерян. Год здоровья. Я понимаю: ну, сейчас будет стыдно, но если сделать это позже – будет катастрофа. Проект «Верю» не состоится.
Я останавливаюсь на мосту и думаю: а в чём суть этого слова «Верю»? В том, что ты делаешь то, чего не знаешь. Как должен действовать человек верующий? Никто ничего не знает, и верующий не знает, но действует так, как будто это точно будет.
И я думаю: а вот если бы я услышал голос Бога: «прыгни с этого моста – и всё сбудется». Прыгнул бы я или нет?
Да я скорее бы подумал, что это галлюцинация. Или требовал бы «ещё раз скажи».
Ну хорошо. А если бы Он ещё раз сказал – я прыгнул бы?
Смотрю с моста. Блин…
Ну, ладно с моста прыгнуть — это одно дело. А тут с выставкой, ну, что меня – разорвёт что ли? Тоже мне катастрофа. Чего испугался-то? Ну, в крайнем случае, будет такая ситуация: я действовал на основе веры – и ничего не получилось.
А так я и этого никогда сказать не смогу.
Прихожу я на это собрание. Адвокаты беседуют. Винцо какое-то стоит. Я рюмочку – раз. Вторую. И вдруг они на меня: Олег, ну скажи уже, что делать? Я отвечаю: несмотря на все трудности, процесс должен продолжаться, и мы победим. А по поводу плитки: пока выставка не открылась, всё равно у меня ключи и я куратор зала – на меня можно повесить временную ответственность. Да и когда выставка будет – тоже.
На следующий день 40 тысяч находится на пол. 40 тысяч на свет. И тык, тык, тык, тык… Очень успешный проект получается по всем статьям.
Я потом этот мост прохожу и думаю: я всё понял. Спасибо. Работаю.
СТИРАЛЬНАЯ МАШИНА
Но как только всё хорошо, ты уже немножко наглеешь. Думаешь: я сам. Чем отличается столпник от человека с добрым сердцем? Столпник знает, что он святой. А этот – никаких чудес не делает и, как правило, – забулдыга. Но к святому, в отличие от него, ты не пойдёшь плакаться в жилетку. Да его ещё и не найдёшь. Ситуация столпника мне понятна, а ситуация настоящего святого – невыносима.
К 2007-му году я уже впал в гордыню святости. У неофитов так бывает. Которые не просто читают, но практикуют. Лишают себя чего-то, сидят с шилом в пещере, чтобы не заснуть. Я не мог не спать неделю, но три дня выдержал. Колол.
Галлюцинации начинаются. Видения. Все они связаны с отравленностью сознания. Бессоницей. Ты не готов. А фантазия-то мощнецкая. Ты уже описываешь все чины и звания ангелов. Более того – начинаешь даже учить и проповедовать. А люди-то попадаются… Действительно много открытых, наивных и чистых. А всё это такой же гон.
И это продолжается, пока я не добираюсь до ситуации, где я использую технику холотропного дыхания. Глубинная медитация на высоте четыре с половиной тысячи метров в Тибете. Отхожу помедитировать на полчасика и улетаю на три с половиной часа. И в какой-то момент действительно абсолютно теряю тело. Только полное ощущение потока энергии. Безграничный океан. И ты часть этой энергии. Через тебя проходит гул такой страшный. Наверное, это можно пережить, если взять десять тысяч вольт. Я понимаю, что не хочу возвращаться. Но вернулся только благодаря тому, что вспомнил мать. Слёзы матери всплыли. Я мучительно вышел из этого состояния. Это было странное ощущение — как возвращение опухшей ноги в тесный сапог. Ыыыыаааа!
И один очень мудрый лама, гонимый со всех сторон, сказал: Тебе надо перестать медитировать. Ты уже познакомился с опытом сознательной смерти. Ты знаком с безличностным Богом. Теперь тебе надо познакомиться с личным Богом.
Я говорю: А где мне его найти?
Он говорит: А у тебя стиральная машина есть?
– Есть.
– Вот там, скорее всего.
Я не очень понимаю, что это значит. Но это очень милый учитель.
И после этого милого учителя, я встречаю ещё много учителей, скажем так, не милых. У них мощные ашрамы, много последователей. Они действительно обладают какими-то качествами. Но при этом их Эго тоже очень мощное. Они видят тебя насквозь и работают на твоём Эго, на желании получить тайные знания и силы. И потакая Эго учеников, учителя получают от них энергию.
И я вдруг понимаю страшную наебательскую сущность этих духовных учителей. Они намного опаснее, чем все эти западные циники и эгоисты, которые хотя бы в душу не лезут. Западные коррумпируют твоё тело, но душу твою на фиг выкидывают. А эти выкидывают тело, но коррумпируют твою душу. И ты думаешь: «Я не только богатый и красивый, я ещё и духовный».
На пути к настоящему Учителю много ловушек. А настоящий учитель – это простой искренний человек, который ничему тебя не учит. Учит только примером – принимать все состояния как истинные.
Валя – мой главный учитель. Она была идеальным зеркалом, на которое я кинулся и порезался очень сильно. И это нужно было сделать. Это был скальпель Бога. Бог – это антитаксидермист, который делает из мёртвого живое. Он вспарывает шов и выпускает душу наружу.
Мы увиделись с Валей. Я хотел излить волну благодарности. Надо было объяснить весь мой путь, а у Вали уже свой путь, ко мне не имеющий отношения. Это не плохо, и не хорошо. Но есть ощущение, что какая-то теплота пошла. Я понимаю, что этот человек меня любил. По-настоящему любил. Но эту любовь отключил. И теперь у Вали есть грусть по той любви, которая ушла. Ты смотришь на человека и понимаешь, что всё это было не случайно. Он тебя спас от смерти. Но дальше с этим врачом – что? Ты же свою болезнь вылечил.
И стало намного легче. Я встретил действительно любимого человека. Другого. Дело не в том, что она меня любит или я её люблю. Важно только внутреннее понимание того, что человеку нужно в каждый конкретный момент. Ты уделяешь внимание каждой детали. Потому что Бог прячется именно в деталях ив простых вещах. Например, в стиральной машине.
РЕБЁНОК
Я не жду ничего от женщины, которую люблю. Это просто радостное служение. И поэтому отношения нормально развиваются. Я плакал всего три раза в жизни. Непроизвольно. Когда мне было 31, когда мне было 42, и когда мне в руки упал мой ребёнок. Первый раз в жизни я плакал от счастья. Меня потрясло выражение лица. Я думал, это будет что-то такое корчиться… Глубокое, спокойное выражение, как после часов трёх-четырёх медитации. Настоящей.
Ребёнок – это божественное послание. Как благодарность. Хотя ребёнок даёт очень много проблем. Но это те проблемы, которые ты должен проработать. Ты должен понимать, что ты ничего не знаешь об этом существе, и совершенно не понимаешь, что ему надо. Ты должен просто служить. Высшая плата и высшее счастье – это улыбка и счастливый сон. И высшее несчастье – это отсутствие сна и пенистый стул. Вот и всё.
Мне рассказали притчу, которая меня перевернула. Сидят рядом два просветлённых. Просветление – это состояние абсолютной цельности. Просветлённый – это тот, кого нет. Он просто канал открытого взгляда. Просветлённые находятся в одном пространстве и говорят всегда одно и то же. Поэтому просветлённые на одинаковую ситуацию скажут всегда одно и то же. И приходит к этим двоим искатель. Типа меня. Что-то понявший. Что-то сообразивший. Подходит к одному учителю, бьёт посохом о землю и начинает какой-то дикий дурацкий танец. Учитель говорит: Прекрасно!
Ученику это очень нравится. Он подходит к другому Учителю, бьёт посохом и делает точно такой же танец. Учитель говорит: Ужасно!
Вот такую притчу мне рассказывают и спрашивают: почему?
Я никак не мог понять: почему, действительно… Они же должны говорить одно и то же. Я говорю: Этот второй – не просветлённый.
Мне отвечают: Нет, просветлённый.
Я думаю: может, что-то больше увидел?
Мне отвечают: нет, просветлённые всегда видят одно и то же. Нет ничего больше, кроме видения взаимосвязанности всех явлений. В общем, это было моё домашнее задание. Задача, которую я решил не так давно. Ученик просто повторил себя. Повторил удачный ход. Спонтанность сработала, ему это понравилось, и он захотел добиться этого ещё раз. Получить коврижки. И тут же живое превратилось в мёртвое. Он захотел готовых ответов. Не сказал себе: я не знаю. Как только ты говоришь, что знаешь что-то, ты тут же стал мёртвым.
Теперь как только появляется ситуация, в которой у меня есть готовый ответ, я понимаю, что его нужно отбросить. Я двигаюсь по жизни с этим внутренним компасом. Который может быть к чему-то приведёт, а может и не приведёт.
Зато теперь абсолютно несущественно хороший я, или плохой, или гений, или бездарь. Это… как волосы на руках. Очень внешняя оценка. За 7 лет я не сделал ни одной новой работы. Потому что та энергетика, на которой я привык это делать – пусть даже что-то мощное, яркое, интересное – я эту энергию, если сейчас ловлю, сразу тошнота подкатывает. Я понимаю: то, что я сделаю на этой энергетике – это будет либо плохая эзотерика кухонная, либо слабая вещь. Или надо впасть в безумие горячечное: ща возьму и врежу. Человек в припадке может удариться головой об угол, с криками, что он гений. «Я великий художник, бля! Слушай меня и не перебивай! Это мне нужно… Мне не хватает любви и внимания…» Но опьянения-то нет. Так что… Зачем? Я, кстати, и не болею уже семь лет ничем. Вообще.
Как только ты немножко понимаешь себя, наблюдаешь внимательно сокровенную сущность, тут же ты и внимание другого человека приковываешь к нему самому. Ты как будто даришь ему ощущение внутреннего богатства. Но это не ты подарил. Это со-весть. Резонансное сознание. Не суггестия, когда ты давишь и говоришь, а просто твоё состояние. Я вообще ничего не хочу объяснять, рассказывать, говорить о себе. Поэтому меня играет актёр, а я стою сзади и стучу в барабан.
А у каждого человека его оркестрик по-другому звучит. И твоё дело: слушая свой оркестрик, вызвать резонанс внутри у другого. Ты просто видишь по глазам, что у человека он зазвучал. Но важно сначала понять себя. Мне вот 50 лет, а я только-только избавился от какой-то страшной инфантильности.
КУЛИК (стуча в барабаны). Я купил барабаны. Это магическая практика. Самая большая травма моей жизни – это та рука, которая говорит, что ты отрезан от жизни. А барабан – это другая рука, которая привлекает эту божественную энергию к тебе. Сам жест рукой. Я не отгоняю Бога. Я его привлекаю. Это вот такой африканский барабан, какой был и у Вали. Не знаю, как он называется. Его надо зажимать коленями. Это не сувенир. Настоящий африканский. Я вообще много барабанов привожу из разных стран. Самые потрясающие это барабаны, которые как труба, вот такой высоты. И всё это руками и телом. Они его держат между ног, и – ты-ты-ды…. Впадаешь в такой транс. Это что-то божественное. Это самое лучшее, что есть в мире – коллективная игра с барабанами на природе. Это абсолютное общение с миром через резонанс. Ты не гонишь волну, а только лечишь себя.
Посмотрите на африканцев настоящих. Они такие красивые офигенные, они поют, уаааауууа… Они просто вызывают в тебе состояния. Они ничему тебя не учат. И ничему учить не надо. Они сами такие офигенные, что они как боги. Эти люди – не боятся смерти. Абсолютно. Они находятся в состоянии любви со смертью. Постоянные танцы смерти. Каждую секунду умирание – то есть, забывание себя, отказ от всего. Ничего им не надо, кроме барабана.
Играет на барабанах.
Евгений Казачков
Драматург, сценарист, преподаватель. Окончил факультет менеджмента ГУ-ВШЭ, после чего начал путь в медиаиндустрии с создания рекламных концепций и скетчей для ТВ. Поворотным моментом стал 2011 год, когда он прошёл обучение в New York Film Academy и громко заявил о себе в документальном театре пьесами для цикла «Человек.doc». Вскоре стал ключевой фигурой независимой театральной сцены, возглавив в качестве арт-директора фестиваль молодой драматургии «Любимовка» и написав знаковую пьесу «Топливо». Параллельно он успешно реализовался в кинематографе как сценарист крупных проектов (включая фильм-хит «Пальма») и разработал собственные востребованные образовательные курсы по сторителлингу. Продолжает активно заниматься педагогической деятельностью, интегрируя сценарное мастерство с современными технологиями.
