Среднеинтеллигентный российский читатель знает Марциала по стихам Бродского «К римскому другу», у которых есть подзаголовок «Из Марциала». Гениальные стихи, но трудно найти что-нибудь менее марциаловское по духу. Даже когда Бродский вкрапляет в текст классические античные эпиграммы вроде:
Рядом с ним – легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил, –
то это эпиграммы не Марциала – это то, как писали эпиграммы до Марциала, который переосмыслил жанр, сделав его злее и адреснее.
Надо сказать, что Марциала, на старости лет вернувшегося в родные места, в Испанию, действительно приезжал проведать старый приятель Приск, чей визит вдохновил поэта на создание последней, двенадцатой книги эпиграмм. Но прочтите эту книгу, найдите, как говорится, двенадцать отличий.
Подзаголовок «Из Бродского» к стихам Бродского не нужен, но был бы куда более уместен. А если кто в русской литературе не побрезговал ни скабрёзным марциаловым юмором, ни его приёмами полемики, так это Пушкин.
Как бы краткой и острой эпиграммой
Я тебя ни задел, дрожишь, Лигурра,
И желаешь прослыть её достойным.
Но напрасно желанье, страх напрасен:
На быков лишь ярится лев ливийский,
А до мошек ему и дела нету.
Каково это – жить рядом с Марциалом и не удостоиться ни одной строчки, ни одной шутки, ни одного, пусть самого безобидного, оскорбления?
Как будто такой человек и не жил на этом свете. Как будто римлянин – это тот, о ком написал стихи Марциал.
Почти каждого из своих знакомых Марциал как-то да упомянул, прогулки свои по Риму описал со всей точностью провинциала, обеденное меню – вот оно, с развёрнутыми комментариями к каждому блюду. Подробности биографии Марциала нам прекрасно известны, а сама биография? Вот тут сложнее: куски мозаики можно складывать разными способами, получая разные картинки, каждая из которых – правильная.
На первых своих шагах в Риме Марциал оказался в свите Сенеки, которого мы сейчас воспринимаем как философа-стоика, но при жизни у него была слава временщика, откупщика, одного из самых влиятельных и богатых людей в Городе. А философия? Ну что бы изменилось в нашем восприятии, если б мы узнали, что кто-то из Ротенбергов сочиняет в свободное от стяжательства время этические трактаты? Разве что с ещё большим раздражением стали бы о таком думать. Так что, когда Сенека, будучи приговорён к смерти, покончил с собой, никто в целом Риме не пожалел старика. И Марциал даже в те времена, когда это стало безопасно, не помянул Сенеку добрым словом.
Разнузданность и этический релятивизм, да и сам юмор как таковой, вряд ли могли понравиться унылому моралисту Сенеке, так что раз Марциал пользовался покровительством патрона, выходит, тот стихов своего клиента не читал. Не за что Марциалу было его благодарить.
В кружке Сенеки был свой поэт – его племянник Лукан, чей свободолюбивый эпос «Фарсалии» куда лучше подходил к стоической философии. Это ни в коем случае не в упрёк поэту – Лукан был по-настоящему велик, недаром Данте в «Комедии» включил его в число шести величайших поэтов, а «Фарсалии» – действительно гениальная поэма. Марциал не мог с ним тягаться, потому как, по мнению профанов, эпиграмма всегда уступает эпосу. А, может, это и действительно так!
Лукан участвовал в заговоре против Нерона, а когда заговор был раскрыт, начал сдавать всех, кто принимал участие, кто не принимал участие, кто рядом проходил, кого только мог вспомнить по имени. К счастью, Марциал, тогда только начинавший свою поэзию, казался Лукану таким ничтожеством, что он о нём просто забыл.
«Многое ещё, наверно, хочет/Быть воспетым голосом моим», – писала Ахматова. А вот Марциал к концу творческого пути, наверное, мог с чувством выполненного долга заметить, что вот оно всё – описано, весь Рим от императора до подёнщика, от Колизея до лупанария, всё, что можно съесть, всё, что можно употребить по-другому. Вот уж действительно энциклопедия римской жизни, яркая, как будто с картинками.
Каков он был? Все, кто упоминали Марциала в своих воспоминаниях, писали об остроумце и поэте. А о человеке? О человеке ни слова. Был ли на самом деле такой римлянин – Марциал – или из многошумных звуков Города как-то сами собой создались, соткались эпиграммы, в таком случае выходит – автоэпиграммы.
Нет, телесность Марциала несомненна и весома, прожорлива и щеголевата, похотлива и трусовата. Как говорится, и творец, и льстец, и молодец, и немножечко подлец. Истинно протеевская натура. И не то, что гомеровский Протей, которого если ухватить как следует, то он теряет способность к перевоплощению и является в своем подлинном, природном виде. Этого как ни хватай, а ничего в руке не зажмешь; и свой подлинный вид он и сам давно позабыл – на что он в Риме, где все меняют облики и убеждения, колеблются вместе с линией партии, партий.
Все приспосабливаются, но только один поэт делает это явно, заметно, привлекая, дурак, ненужное внимание. Так хамелеон-дальтоник меняет цвета, думая о камуфляже, но в итоге весь лес сбегается посмотреть на этого забавного неудачника. Впрочем, хамелеон, который хотел уберечься от врагов, преуспевает – сожрать такую диковинную зверюгу они не решаются.
Колизей, знаменитый амфитеатр Флавиев, строился с чётким и внятным политическим умыслом: показать народу, что вот был полоумный император Нерон, так он сжёг Рим, чтобы построить для себя Золотой Дворец, а новая власть, новая династия – она не так, она всё для людей, чтоб было, где смотреть представления, которые не замедлят начаться. Народ оценил. И Марциал тоже – целая книга эпиграмм посвящена открытию Колизея и вообще играм. Есть ли другой поэт, в чьих стихах смерть предстаёт такой красивой, занятной, даже поучительной?
Как Прометей, ко скале прикованный некогда скифской,
Грудью своей без конца алчную птицу кормил,
Так и утробу свою каледонскому отдал медведю,
Не на поддельном кресте голый Лавреол вися.
С удовольствием рассказывает Марциал о представлении мима, где роль казнимого Лавреола досталась приговорённому к смерти.
Я хорошо и по-разному представляю себе Марциала: небольшого роста лысеющий толстячок с умными злыми глазами. Или так: «нельзя сказать, чтобы стар», но и «не слишком молод», «степенен и рассудителен», «осмотрительно-охлажденного характера», «довольно лукав», «человек тонкий и действующий наверняка».
Этакий римский Чичиков, искусным, остроумным словом оживляющий мёртвые души так, что они до сих пор как живые.
Марциал так привык к римской суете, толкотне, подачкам и подначкам, необязательным интрижкам, доходным делишкам, что почти перестал воспевать традиционные прелести деревенской жизни. Римская суета и была духом его поэзии.
«Негодование рождает стих», – писал современник Марциала Ювенал. Негодовать Марциал не мог – не тот характер. Его стих рождало раздражение. Рим был величествен, это да, но Рим был ещё грязен, шумен, вонюч, и если можно было отвлечься от мыслей о величии, то раздражённые чувства были неотступны. Грязь, шум и вонь были правдой, отстранившись от которой можно было только лгать о богах и героях. А Марциал, как ни странно это прозвучит, был поэтом, правдивым до последней крайности.
Марциал был беден и прибеднялся, стал небогат и продолжил прибедняться, он много рассуждал об унижении и гордости. Русская литература явила потом много подобных персонажей, особенно охоч до таких был Достоевский.
Марциал был настолько искусным льстецом, так медоточиво умел написать об императорах, что нажил себе не меньше проблем, чем наград – сервильными стишками. Каждый последующий император требовал уничтожения или переделки апологетических эпиграмм о своем предшественнике. Потом Меценат разражался куплетами в честь нового властителя, так чтобы благодарность и негодование нового императора уравновесились. А ведь не времена Августа: императоры подолгу не засиживались, и это нервировало.
Марциала можно представить где угодно и как угодно: слоняющимся без дела по улицам, спешащим по делам своего патрона, шествующим при совершении каких-то обрядов, возлежащим на пиршестве. Невозможно представить себе только Марциала, сидящего дома. Марциал сам по себе, Марциал в одиночестве – это как будто и не Марциал вовсе. Так множество отражений в глазах смотрящих созидает некоторые предметы, не обладающие собственным бытием.
Переводы Марциала на русский остаются вершиной искусства эвфемизма и напоминают разговоры гоголевских «дамы приятной» и «дамы приятной во всех отношениях». Даже на слово «куннилингус», даже в эпиграмме I 94, XI 63, XII 85 переводчики не решились, о других словах я уже молчу.
Так неожиданно для самого себя Марциал смог высмеять жеманство и ханжество.
В своих эпиграммах Марциал отстаивал своё невеликое, но достойное место в актуальной литературе:
Вот он тот, кого вновь и вновь читаешь, –
Марциал, по всему известный свету
Эпиграммами в книжках остроумных:
Славой той, какой, ревностный читатель,
Наделил ты живого и в сознанье,
Даже мёртвый поэт владеет редко.
Даже у тех критиков, которые отзывались о поэзии Марциала в целом благосклонно, виделась некоторая снисходительность, проскальзывало, что, мол, хорош, остроумен, истинное удовольствие читать, но ведь не совсем поэт. Нельзя ведь, чтоб одно слово было для того, чтобы обозначить этого пройдоху – и для Вергилия с Горацием.
Интересно замечание о Марциале Георгия Адамовича: «Этот старый пройдоха (Марциал) ничуть не поэт, конечно, но стилистически какое волшебство – его эпиграммы, по сравнению с которыми даже Пушкин кажется писавшим «темно и вяло». И вспомнив, откуда взялось выражение «темно и вяло», можно согласиться, что у Пушкина даже в самые трезвые его годы романтизма было куда больше, чем у Марциала. И Пушкин – единственный русский поэт, которого действительно можно сравнивать с Марциалом.
С лёгкой (или нелёгкой) руки Светония императора Домициана привыкли воспринимать как дурака и злодея. Но так уж получилось, что Марциалу куда лучше жилось при этом чудовище, чем при относительно приличных Нерве и Траяне. У поэтов свои счёты с властью: так Пушкин только в предсмертных (за месяц до смерти императора) стихах смог хоть как-то примириться с умным, измученным совестью Александром, но зато ценил солдафона и хама Николая; так Пастернак относительно безбедно пережил сталинскую эпоху, чтобы подвергнуться репрессиям во времена хрущёвского «реабилитанса». Никак не предугадаешь, что поэту на пользу, а что – во вред. Как писала Цветаева о поэте вообще: «Он даже размахнувшись с колокольни,/Крюк выморочит…»
Своеобразная перекличка было у Марциала с Катуллом:
Трудно с тобой и легко, и приятен ты мне и противен:
Жить я с тобой не могу и без тебя не могу.
И уж совсем напрямую катулловская строка:
Пусть шаловливы стихи – жизнь безупречна моя.
Но там, где у Катулла были любовь, ярость и цинизм, у Марциала остался только цинизм, но зато какой виртуозный.
Кого из собратьев по перу Марциал недолюбливал, так это Стация. Эпос исторический, эпос Лукана был ему понятен, но кому нужен пересказ замшелой мифологии? У Вергилия была задача увязать мифологическую и реальную историю Рима, и Вергилий с этим справился. А Стаций? Ведь даже никакого иносказания нет в «Фиваиде», Фиванская война у него – это Фиванская война, и ничего больше, Этеокл и Полиник не списаны ни с каких римлян. Ну, куда это годится? Зачем это нужно? Сугубому реалисту Марциалу всё это казалось смешным. Учёная, видите ли, поэзия!
Затруднять себя сложным вздором стыдно
И нелепо корпеть над пустяками, –
писал Марциал, возможно, имея в виду не только чересчур усложненные формы Стация, но и его темы. Стация в своих эпиграммах Марциал называл «Классик» и потешался над ним не то чтоб добродушно.
В другом месте Марциал писал:
Зоил, ты ванну зачем, очко подмывая, поганишь?
Хочешь сильнее засрать – голову, Зоил, засунь.
Так ли случайно адресат этой эпиграммы назван именем самого известного недоброжелательного критика? Ну а даже если и случайно… Тому, кто осмеливался критиковать Марциала, было несдобровать. Марциал всегда был настороже, всегда был готов прищёлкнуть эпиграммой.
«Слышу, умер Валерий Марциал, горюю о нём. Был он человек талантливый, острый, едкий; в стихах у него было много соли и желчи, но не меньше искренности», – писал Плиний Младший. Несмотря на остроту своих эпиграмм, Марциал заслужил доброе слово не только от своего приятеля Плиния, но даже от тех, кто попадался в его шутки.
Sic transit gloria mundi, так проходит слава мирская, а так иногда не проходит. Желчная, сиюминутная поэзия Марциала, казалось бы, не должна была его пережить, не могла его пережить, а вот пережила. Наверное, никто больше самого Марциала не удивился бы двухтысячелетней славе: «Представь, Приск, меня переводят на самые варварские, распроварварские языки!»
Было сладко нам вместе, было горько,
Но отрадного всё же было больше;
И коль камушки мы с тобой разложим
На две кучки, по разному их цвету,
Белых больше окажется, чем чёрных.
Наверное, это самое оптимистичное стихотворение во всей мировой литературе. И если такой поэт, как Марциал, поэт без веры, без идеалов, без солидных доходов, «итожа то, что прожил», насчитал в своей жизни больше счастливых, чем несчастных дней, то это даёт нам некоторую надежду.
Поэт, публицист. По образованию – математик. Публикации в журналах и альманахах «Новый мир», «Prosodia», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Перископ-Волга», «Кольцо-А», «Дегуста», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Сетевая словесность», «Изящная словесность», «Клаузура», «Русский колокол», «Точка зрения», «9 муз» и др. Лауреат конкурса «Золотое перо Руси». Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник». Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки».
