Стихам своим я знаю цену.
Мне жаль их, только и всего.
Но ощущаю как измену
Иных поэзий торжество.
Даже те, кто любил Адамовича, долгое время относились к нему свысока. И было почему: сначала один из многочисленных «жоржиков», составлявших свиту Михаила Кузмина, потом – один из Жоржей (Иванов-Адамович), вечной комической пары из всевозможных воспоминаний. Уединиться и стать самим собой Адамовичу удалось только в Париже.
И никогда ты к небу не был ближе,
Чем здесь, устав скучать,
Устав дышать,
Без сил, без денег,
Без любви, в Париже…
Иногда русским поэтам судьба отмеряет долгий срок. Не к добру такая щедрость. Долгий срок – это чтобы ещё при жизни поэта окончательно забыли.
Не было под конец жизни никого мрачнее в русской литературе, чем «щастливый» Вяземский, и только век спустя Адамович смог с ним потягаться. Критика-Адамовича, спасибо Цветаевой, ещё помнили, а вот поэта забыли, на Родине уж совершенно.
Есть поэты, к которым я отношусь несправедливо. Умом всё понимаю: талант или даже гений, а полюбить стихи не могу, восхищаюсь, но как-то вчуже. Виноватым себя чувствую, а ничего не поделаешь. Всё же поэзия – явление иррациональное: полюбить не заставишь, разлюбить не сможешь.
К Адамовичу я тоже отношусь несправедливо, но тут нет никакого чувства вины. Поэт он из невеликих, а я люблю его стихи, никогда не учил наизусть, но многое помню.
И сам Адамович считал в поэзии главным не то, что заучиваешь наизусть, а то, что случайно запоминаешь.
Куртку потертую с беличьим мехом
Как мне забыть?
Голос ленивый небесным ли эхом
Мне заглушить?
Что-то в этих строчках, право, есть! А сколько голосов, которым отзывается небесное эхо, звучат для меня попусту?
«Nil admirari» – «не удивляйся», – сказал Гораций, и написанное Адамовичем – это стихи того, кто не может и не хочет удивляться. Предельный случай поэзии.
Адамович унаследовал от Боратынского известную холодность, но отказался от точности формулировок. Так получилось ещё мрачнее.
Одоевцева писала, что Адамович плохо помнил собственную биографию и очень удивлялся, когда ему рассказывали о событиях его юности. Казалось, все силы Адамовича ушли на литературу и то, что с литературой связано. Вот он и удивлялся: так я, выходит, ещё и человек! С каким-то интересным прошлым! Надо же…
Такой растворённости в литературе не бывает у больших поэтов, которые по-свойски управляются со словом.
Василий Пушкин, умирая, жаловался на то, как скучны статьи Катенина, Александр Пушкин – просил морошки.
Адамовичу припоминали всё то злое, что он говорил о русских писателях. Хулитель Набокова, Цветаевой.
Это верно, если слушать Набокова и Цветаеву, но не читать Адамовича.
И творчество Набокова, и творчество Цветаевой Адамович высоко ценил и прямо писал об этом, невзирая на все личные и литературные распри.
Критика Анненского «Книги отражений» является продолжением его поэзии, а поэзия понуждается критическими мыслями: «мухи-мысли ползут, как во сне, / вот бумагу покрыли, чернея…» «Книга отражений» отражает «Кипарисовый ларец» и сама отражается от его лаковой поверхности.
У Адамовича всё не так. Умник и остроумец в критике, он намерено скуп на слова и на мысли в поэзии.
Может быть, единственным другом Адамовича был Георгий Иванов и, может быть, эта дружба сохранилась, несмотря на всю холодность или даже неприязнь последних лет. Всё-таки их музы были сёстрами… И не так важно, сколько кому таланта досталось…
Оба они входили в Цех Поэтов, на обоих так или иначе повлиял Гумилёв.
Адамович, Георгий Иванов и Одоевцева жили в Петрограде в одной квартире.
«Георгий Иванов шутя говорил, что Адамович феноменально, гениально, нечеловечески скучает, и это заменяет ему вдохновение», – писала Одоевцева.
Имена, имена, бесчисленный ряд имён, весь неудобочитаемый пантеон советской литературы: Гладков, Сейфуллина, Серафимович – обо всех Адамович написал. Как представишь, что надо всё это прочесть! А советская литература всё не унималась, чтобы бесконечно множился этот сизифов труд критика.
Одним из псевдонимов, которым пользовался Адамович, как раз и был «Сизиф»!
Адамович был критиком на злобу дня, но и классикам от него иногда доставалось. Я не знаю, кто ещё так третировал Фета.
И даже Пушкину перепадало. По словам Адамовича, Пушкин по сравнению с Марциалом писал «темно и вяло», и был даже глупее Канта! А всё значение «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова» – в отдельных гениальных строчках, над которыми нависает громада остального, в принципе, лишнего, текста.
«Величие замысла» претило Адамовичу. Интересно, что он думал о «Божественной комедии». Поэт, назвавший один из своих сборников – «Чистилище»!
Читая Адамовича, поневоле вспоминаешь о роковом «или-или» русской поэзии. Пушкин – Лермонтов. Если любить Лермонтова так, как его любил Адамович, то поневоле начнёшь отстраняться от Пушкина.
Адамович с ужасом вспоминал, как в молодости он намеревался доработать и выпустить «Исправленного Пушкина».
Адамович отметил, что Маяковский в главном наследует Гоголю. Дар преимущественно сатирический, а когда пытается создать что-то положительное, то решительно ничего не выходит.
Достаточно было в статьях Адамовича всякого случайного и несправедливого. Ну так если писатель не готов ради красного словца отделать родного отца, то делать ему в литературной критике нечего.
Адамовичу, автору несильной, аккуратной поэзии, Цветаева была противопоказана, её плодовитость казалась ему ужасающей. Но писать о русской поэзии и не упомянуть Цветаеву было невозможно.
«Надо очень любить поэзию Цветаевой, чтобы терпеть её прозу», – писал Адамович, и трудно с ним не согласиться. Когда Цветаева решила выяснить свои отношения с Адамовичем в прозе, её участь была решена. Статья «Поэт о критике» написана бранчливо и глупо. Явно звучит «сухой, дерзко-срывающийся голос». А на это выражение Цветаева прям-таки накинулась:
Первое, что я почувствовала – невязка! Срывающийся голос есть нечто нечаянное, а не нарочное. Дерзость же – акт воли. Соединительное тире между «дерзко» и «срывающимся» превращает слово «дерзко» в определение к «срывающимся», то есть вызывает вопрос: как именно срывающимся? не: от чего срывающимся?
Может ли голос сорваться дерзко? Нет. От дерзости, да. Заменим «дерзко» – «нагло» и повторим опыт. Ответ тот же: от наглости – да, нагло – нет.
И это едва ли треть ее дерзко-срывающихся ламентаций! Уже и понять ничего невозможно, а Цветаева всё никак уняться не может.
Полемика с Цветаевой никому никогда не оставляла места для спора – «безумная Марина» сама доводила себя до белого каления, сама отвечала на свои доводы и захлёбывалась правдой, отплёвывалась ложью, не особо трудясь отличать одну от другой.
В своих статьях Адамович редко что-то доказывал и редко с чем-то спорил. Ему было достаточно высказать мысль, и не волновали её дальнейшие пути. В этом смысле он был идеальным противником для Цветаевой.
Если уместно здесь добавить, то в Цветаевой не было ни на гран ума и таланта, только голимые дурость и гениальность, но уж их было отсыпано с избытком.
Есть в Книге Бытия такая история: взбирается на высоты Валаам, дабы проклясть народ Израиля, а Б-г что-то такое сотворяет с его голосом, что вместо проклятия получается благословение. Цветаева, дабы опорочить Адамовича, собрала цитаты из его «Литературных бесед», назвала она этот сборник – «Цветник». Почему-то Цветаевой показалось, что противоречия губительны для репутации критика. Но как есть изменчивая, протеевская природа поэзии, так ей соответствует протеевская природа критики.
Лев Толстой, когда его обвиняли в непоследовательности, возражал, что он не попугай, чтобы всегда повторять одно и то же.
Если нет времени читать бесчисленные статьи Адамовича, можно прочитать «Цветник», и сразу станет ясно, с каким умным и талантливым писателем мы имеем дело.
Поговорить бы хоть теперь, Марина!
При жизни не пришлось. Теперь вас нет.
Когда Адамович решил подытожить в стихах взаимоотношения с Цветаевой, появилось едва ли не единственное его пошлое стихотворение.
Мало кого из критиков будешь читать, если рассматриваемое произведение неинтересно. А вот Адамовича можно читать, даже если бы он писал критическую статью о расписании поездов. А может, и в самом деле есть у девяти муз нелюбимая младшая сестра – муза критики.
Кому кроме Адамовича удавалось писать самодовлеющую критику? Пушкину? Это не пример: у Пушкина любая заметка, записка, отписка, описка – великая литература. Анненскому. Пожалуй, и всё. Даже критические статьи Чуковского читаются не как литература, а как история литературы.
Как-то на заседании «Зелёной лампы» в пылу спора Мережковский вскрикнул: «Господа, с кем же вы? С Христом или с Адамовичем?»
В пушкинскую эпоху играли все: не только воображение, но сама История метала свой пёстрый фараон. Надо было быть тихим, незаконнорожденным сыном века, как Жуковский, чтобы не поддаться общей истерии.
Адамович стал азартным игроком в те времена, когда такое пристрастие много чего индивидуального говорило о человеке. Это уже была беда, ущербность, признак душевного нездоровья.
А проигрывал Адамович с воистину пушкинским размахом. Если он забывал о своих эпических провалах, то мог заглянуть в «На берегах Леты» – там Одоевцева услужливо напоминала, где и сколько.
На земле была одна столица,
Всё другое – просто города.
Только окончательно покинув Петербург, Адамович стал настоящим петербуржским поэтом. Сам Адамович очень серьёзно относился к разделению поэтов на московских и петербуржских. Все у него были на месте, только москвич Ходасевич незадолго до эмиграции понял, что он петербургский, а не московский поэт.
Друзья! Слабеет в сердце свет,
А к Петербургу рифмы нет, –
писал Адамович, забыв о знаменитом сонете Волошина.
Ходасевич рассказывал, что Адамович, Георгий Иванов и Оцуп ограбили и убили в Петрограде какого-то богача, труп расчленили и выбросили в Неву. Адамовичу досталось нести голову. Адамова голова…
Как всё это не сопоставить с уголовной хроникой недавних лет?
Сам Адамович отметился в истории русской литературы худшей сплетней: с его лёгкой руки пошли ходить по эмиграции истории о коллаборационизме Георгия Иванова и Одоевцевой. И если оправданием Ходасевича служит то, что в его истории никто не верил, то Адамовичу так не повезло.
Набоков пародийно вывел Адамовича в романе «Дар» под именем Христофор Мортус. К огорчению автора, Адамович признал пародию удачной. Следующая набоковская шутка в «Пнине» была уже откровенно сзади ниже пояса: Жорж Уранский. Уранистами в те времена называли мужеложцев.
«Философским» смыслом «Парижской ноты» было передать правду без прикрас, что бы это ни значило. Адамович почитался поэтами «Парижской ноты» как наставник и вероучитель.
В отличие от гумилёвских, последователи Адамовича все были одним миром мазаны, как под одну гребёнку стрижены.
Адамович – поэт тонких чувств, тонкий поэт. Но определение «тонкий» после пушкинской эпиграммы на Воронцова звучит как-то сомнительно.
Многие голоса русской литературы отшумели, а тихий, подлинный голос Адамовича звучит до сих пор.
О, ангел мой, холодную заботу,
Сочувствие без страсти и огня
Как бы по ростовщическому счету
Бессмертием оплачиваю я.
Так писал Адамович о любви, так разочлась с ним русская литература.
Поэт, публицист. По образованию – математик. Публикации в журналах и альманахах «Новый мир», «Prosodia», «Слово/Word», «Плавучий мост», «Перископ-Волга», «Кольцо-А», «Дегуста», «Нижний Новгород», «7 искусств», «Сетевая словесность», «Изящная словесность», «Клаузура», «Русский колокол», «Точка зрения», «9 муз» и др. Лауреат конкурса «Золотое перо Руси». Шорт-лист конкурсов «MyPrize 2024», «Мыслящий тростник». Автор книг «Повести в стихах», «Сказки с другой стороны», «Нечетные сказки».
