Почему она ушла…
Это было принуждение к смерти — доведение до самоубийства.
А началось все с того, что поэты Евгений Рейн, Игорь Шкляревский и Михаил Синельников обратились к Сапармурату Ниязову, более известному как Туркменбаши, с предложением перевести на русский язык его стихи. Под другим письмом к нему, с просьбой «благословить идею издания» антологии туркменской поэзии, подписался и главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин.
Эти книксены перед диктатором Туркменбаши были непристойны, тем более для членов ПЕН-центра Рейна и Чупринина — его устав требует бороться против преследования инакомыслящих, за свободу слова и т.д., и т.п. И авторов писем, естественно, за эти книксены слегка покритиковали. Не смогла промолчать и Таня, за что и поплатилась. Симпатизанты Туркменбаши устроили ей настоящую психическую атаку.
Таня мучилась и никак не могла понять, чем заслужила оскорбления и угрозы. Прямая и чистая душа, она хотела, чтобы всё было по правилам. И думала, что остальные хотят того же. Верила искренне, что если все честно и добросовестно объяснить, то люди поймут. Даже те, кто думает по-другому. Но она ошибалась, правил не было.
В ее последних стихах предчувствие гибели:
«Надо по новой расставить фигурки/ И, на доске разыгравши дебют,/ В зимнее поле уйти без охулки,/ Кротко приняв (по-ненашему «Гут»),/ Что и тебя под мелодию «Мурки»/ С воздуха, Господи, скоро убьют».
Но в самом последнем, с пометкой «16 января, 2005. Ночь» — бесстрашие и вызов:
О, как странно стареть,
Матерея и хитросплетая
Зауральскую медь
И сокровища Индокитая,
Золотую парчу
И бумажные нити поживы…
Я жива. Я кричу
И мои однокашники живы
Хорошо-хорошо!..
И далекий потомок махновца
Заряжает ружье
И нацелился. Но — промахнется.
Не промахнулись. Под мелодию, считай, «Мурки».
Если бы за прошедшие годы хотя бы кто-то из участников травли хотя бы раз… ну, не покаялся, но посожалел бы о том, что тогда так поступил, то, может, и не стоило бы напоминать об этой истории. Но ничего подобного и в помине нет. Ничего!
Таня спрашивала: «А если я умру, им хотя бы станет стыдно?» — «Нет, — сказала я. — Чувство стыда им неведомо». Она не поверила. А я не поверила в то, что она умрет.
*
История с Туркменбаши началась где-то в середине декабря 2004-го. Таня была в курсе подробностей — ее младший друг-поэт пересылал ей всю информацию. Когда мы эту историю обсуждали, у меня возникла мысль написать заметку, но я мысль отогнала. Решила сэкономить энергию.
И вот наступает суббота, 17 декабря, Татьяна никак не может успокоиться и говорит такую фразу: «Об этом писать надо, но кто ж напишет, все боятся…».
И я понимаю: не писать нельзя. Ну и пишу, как умею. Моя статья «Поэты и государство» выходит 20 декабря в «НГ». Говорю Тане: «Реакция на твои слова, так что ты — соавтор!» Она: «Соавтор это ерунда… Я сама должна об этом сказать. А если не скажу, как буду глядеть в глаза своим студентам? И тем людям, кто бежал из Туркмении?».
И она сказала. Один раз, отвечая на предновогоднюю анкету:
«…антисобытием года назову письмо троих известных русских поэтов к Великому Поэту Туркменбаши с панегириком его творчеству, не столько безумным, сколько непристойно прагматичным». (НГ Ex Libris от 23.12.2004)
Потом — в своей колонке «Исподлобья»:
«Негоже ни поэтам, ни мудрецам пред царями лебезить, выгоду вымогаючи: таков добрым молодцам урок». (НГ Ex Libris от 13.01.2005)
Этих двух реплик оказалось достаточно, чтобы началась психическая атака. Рейн и Чупринин, будучи Таниными друзьями (так!), знали, насколько она впечатлительна, насколько чувствительна к словам.
Звонок Рейна был первым. Поэт начал с уголовного заклинания «Хуй тебе в рот, чтобы голова не качалась». И дальше: климактеричка, сбесилась от одиночества, от нищеты…
Потребовал вернуть 500 долларов, которые Тане заплатили за выступление, когда Рейн получал Пушкинскую премию фонда Тепфера. Продай, кричал, шубу и верни деньги Арьеву…
Таня меня позвала. Прихожу и вижу: она бледная, просто белая, растерянная. Повторяет: «Что это было? Нет, ты объясни мне, что это было? Арьеву я деньги сегодня же вышлю». Разобрали кое-как ситуацию, решили, что Рейн в аффекте. Что он опомнится и даже, возможно, извинится. «Я его, наверное, прощу, — сказала Таня. — Все-таки он большой поэт…»
Вторым был Чупринин. Он не кричал. Говорил твердо, размеренно.
Что нельзя предавать старую дружбу, своих друзей. Цитировал: «Да будем мы к своим друзьям пристрастны, да будем думать, что они прекрасны…»
Когда Таня пыталась вставить слово, обрубал: «Я говорю!». Это произвело на нее еще более гнетущее впечатление, чем крики Рейна.
Позвонила мне, уже плача: «Я только что побывала на допросе у следователя КГБ. Теперь я знаю, что это такое». Попросила объяснить Чупринину («ты же его лучше знаешь»). Потом звонила, и всё о нём…
Третьим был Синельников. Говорил: Вы выбрали неправильную позицию. Времена меняются, уже изменились. Вы даже представить не можете, что вас ждет, какая бомба…
Если с Рейном и Чуприниным Таня общалась, то Синельников ей был человек посторонний. Никогда он ей не звонил просто так. И стало понятно, что это не случайность, а система.
В «Литературной газете» появилась безымянная заметка, сообщавшая: «Один из наших корреспондентов, например, выражает удивление, что против Е. Рейна резко ополчилась его знакомая поэтесса, которая в течение многих лет использовала имя поэта, его влияние, товарищескую помощь в своих целях».
Кто-то Тане сказал об этом, она позвонила мне и попросила зачитать текст. «Да чепуха все, не стоит внимания», — попыталась я увильнуть. «Нет, читай, — сказала она твердо. — Я все должна знать».
Каждый день мы обсуждали с ней Рейна-Чупринина-Синельникова и «ЛГ». Часами. «Вот поговорила с тобой, и мне легче стало». Но легче становилось ненадолго. Говорила она не только со мной, еще с множеством других своих друзей. Всё не могла понять, как это люди, которых она воспринимала как единомышленников, как свою референтную группу, могут так поступать с ней.
Я с трудом уговаривала ее съесть мандаринку, выпить сока. Она только курила.
Приближалось 8 февраля — ей надо было выходить на работу, в Литинститут. Каждый день она мне говорила: «Имей в виду, я в Литинститут не пойду, потому там Рейн и Чупринин». Я позвонила Есину (тогда ректору), он Таню любил и, конечно, что-нибудь бы придумал. Но его не было в Москве.
Она много говорила о смерти, брала с меня обещание написать некролог.
И тут же отступала:
«Не бойся, у меня нет гена самоубийства, ты же знаешь».
7 февраля у меня кончался отпуск, я попробовала отпроситься, но не получилось. Перед работой я ложусь рано. Таня позвонила где-то в час ночи, но Коля (мой сын) не стал меня будить… Каждую свободную минуту на работе я ей звонила: не отвечал ни мобильный, ни домашний. Сначала я думала, что она отсыпается, но ко второй половине дня мне стало не по себе. Звонила её брату Мише (у него ключи), но там никого не было.
Мише я дозвонилась где-то в половине седьмого вечера. Когда он вошел в квартиру, сразу позвонил мне: «Она лежит на полу в ванной, голая. Что делать?». Я сказала: «Срочно вызывай Скорую». Стала вспоминать, где врач поблизости, и вспомнила о Даше Корниловой. (Это дочь Володи Корнилова и Лары Беспаловой). Даша туда побежала, пыталась делать искусственное дыхание… Пузырек из-под таблеток был пустым, на запястье был надрез. Всё.
*
… Буквально на следующий день, 8 февраля, Рейн и Чупринин организовали в Литинституте траурный митинг. Кроме того, Рейн принёс в «Литературную газету» некролог. Однако на прощании в ритуальном зале Боткинской больницы они всё-таки побоялись появиться…
Вскоре пошел шквал дезинформации: защитники участников травли старались объяснить гибель Тани чем угодно, только не травлей. Нападали на меня за то, что я об этом пишу. Но как я могла молчать!
Не молчали и другие.
Игорь Иртеньев:
«…эта смерть заставила меня посмотреть другими глазами на ряд общих знакомых. Добавлю с горечью, и прекратить сотрудничество с доселе уважаемым мной журналом». (Facebook)
Владимир Войнович:
«Когда-то она написала стихи, в которых наметила план своей жизни и линию поведения: «Я буду старой, буду белой,/ Глухой, нелепой, неумелой,/ Дающей лишние советы,/ Ну, словом, брошка и штиблеты./ А все-таки я буду сильной,/ Глухой к обидам и двужильной,/ Не на трибуне «тары-бары»,/ А на бумаге мемуары./ Да, независимо от моды/ Я воссоздам вот эти годы/ Безжалостно, сердечно, сухо./ Я буду честная старуха».
До того, чтобы стать белой и глухой, она не дожила, но главное обещание выполнила. […] Когда близкие ее друзья совершили поступок, который ей показался не украшающим их, она об этом прямо сказала в печати. Безжалостно и сухо. Но глухой к обидам не оказалась и двужильной, увы, не была. Задетые критикой, бывшие друзья обрушили на нее по телефону поток проклятий. В выражениях не стеснялись. Она впала в депрессию. Неделю не ела, пила, курила и плакала. Я эти дни общался с ней по телефону (домой не пустила). Пытался успокоить. То же делали ее близкие. В воскресенье она позвонила и почти бодрым голосом сказала, что приходит в себя. Что потеряла четыре килограмма веса и еще пошутила, что открыла надежный способ быстрого похудения. А в понедельник умерла, и так нелепо…» (Прощай, Таня. Московские новости. 11 февраля 2005).
Анастасия Гостева:
«Ее смерть стала событием, после которого невозможно делать вид, что с нами ничего не происходит […] Татьяна Бек была идеалисткой, которая руководствовалась простым и старомодным кодексом чести. Брать деньги у диктатора — недостойно и невозможно, точно так же, как невозможно не подать нищему, не накормить голодного и не приютить бездомного. И никакие обстоятельства места и времени на это не влияют. Ее простая истина — непристойно предлагать свои услуги тирану — прозвучала неожиданно сокрушительно, но сокрушила в первую очередь ее саму. (За три рубля уже не убивают. http://www.gazeta.ru 11.02. 2005.)
Дмитрий Сухарев:
«Обстоятельства преждевременной кончины поэта Татьяны Бек оказались чрезвычайными. Брань и угрозы с той стороны, откуда она их никак не ожидала; ничтожество симпатии со стороны другой, откуда должны были хлынуть слова и действия поддержки. Усилием ли воли пришлось пресечь жизнь, ставшую вдруг невыносимой, или жизнь прекратилась сама — какая теперь разница? Насильственный характер смерти очевиден, как очевидна и причинная связь этого события с общественным климатом. Неудивительно, что слово «порча» внятно прозвучало на панихиде и за поминальным столом, пошло кругами по Москве, проникло в Интернет». (Я была вам хорошим товарищем. Иерусалимский журнал. № 18, 2005.)
И прощальное стихотворение Леонида Григорьяна:
Суетитесь: а где доказательства?
Нет, не мы, а злодей-имярек…
Но предательство-это предательство.
Нет на свете Танечки Бек…
Уверяете: все устаканится,
Стоит только кирнуть-соснуть.
Отродясь окаянство не кается,
Да и Танечку не вернуть…
…………………………………
Но покуда Земля вращается,
Бумерангом зло возвращается.
Не простят толмачей-коллег —
Грех иудин вовек не прощается.
Нет на свете Танечки Бек…
Портал Перемены, 2020
Литературовед, литературный критик. Преподаватель Высшей школы (факультет телевидения) МГУ им. М. В. Ломоносова (курс «Современный литературный процесс»). Автор статей о русской и американской литературе, творчестве Владимира Набокова и др. Лауреат Всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» (2023).
