Примерно, начиная с середины нулевых годов, российская проза пережила/ переживает несколько волн/ всплесков сублитературы: «литература травмы», «фем-проза», прочие суб-тексты, имеющее в большей степени антропологическую/ социальную ценность, нежели принадлежность к изящной словесности, что впрочем не отменяет их исторической значимости, ибо, по ним, и большей частью с них будет написана/ составлена версия нашей «энциклопедии современной жизни».
Отдельным пунктом в этой парадигме мы наблюдаем короткий, но весьма яркий и убедительный феномен «гламурного/ глянцевого романа». От бодрых и циничных текстов Сергея Минаева, до светских хроник Божены Рынски, обитательница известного поселка Оксана Робски, как-то быстро сошла с этой дистанции, хотя старт был фееричен, и завораживал масштабом рекламной компании.
Справедливости ради, из всех перечисленных авторов, только Сергей Минаев гуманитарно капитализировал этот жанр — популярный сценарист и блогер, безусловно, один из лучших редакторов современного мужского глянца. Минаевская проза показала, что потребление — это новая религия, а цинизм — новая мораль. Рынска, как остроумный и безжалостный хроникер, приоткрыла дверь в мир богатеев, показав, что за любым блеском стоят грязные деньги и жалкие люди. Эти авторы создали традицию, в которой статус и деньги — это не награда, а симптом постыдной болезни. Хотя многие бы не отказались от такой болезни, будем честны, да и примеры богатеев, отказавшихся от денег и ушедших в монастырь замаливать грехи, почему-то не на слуху… «Гламурный роман» был зеркалом эпохи, одержимой деньгами, статусом и желанием пустить пыль в глаза. Впрочем, это тщеславное желание выпрыгнуть из органичной шкурки никуда не делось.
Сегодня, когда «золотой век» гламура сменился эпохой инфоцыгантства и «осознанного потребления», может показаться, что тема исчерпана. Однако текст, который под этой публикацией приведен в качестве иллюстрации всего, о чём мы тут говорили — пример литературы на грани антропологического исследования с претензией не столько на филологический блеск, сколько на знание бытовой психологии — повесть Игоря Литвака «О чем говорят любовники» — демонстрирует обратное: современная сатира на псевдоэлиту не просто актуальна, она необходима и очевидна. Это «пост-гламур», декорации изменились. Если раньше героями двигали кокаин и «Бентли», то сегодня это смузи, йога-ретриты, подкасты об «энергиях» и поиск «предназначения». Новое потребление — это потребление духовное. Самокопание, «осознанность» и терапия стали такими же статусными товарами, как дорогие автомобили, а по сути, за ними — все тот же духовный мороз и немота.
А могли бы быть просто счастливыми…
Поэт, прозаик, издатель. Родился в Москве, в силу семейных перипетий детство провел на Урале. Учился, занимался спортом, в положенный срок оказался в армии, где задержался, не без ущерба для здоровья. Проживал в Англии — учился, работал преподавателем, в конце 90-х вернулся на Родину. С 1998-го года активно занимается книгоизданием, в качестве редактора-концептора. Биографии, некоторые премьерные переводы Кьеркегора, Новалиса, Симоны Вейл, Георга Тракля, многих других, были изданы впервые в России не без его стараний. Издавался в поэтических антологиях (региональных и международных), толстых журналах, в сети. В 2023 году, в издательстве «Русский Гулливер», увидела свет книга «ЗЛАТОУСТ» (читать как топоним).
Игорь Литвак. О ЧЁМ ГОВОРЯТ ЛЮБОВНИКИ
Повесть
Хороняка
Семен закрыл за собой входную дверь и застучал колесами чемодана по брусчатке. Его сердечко дробно тренькало в унисон катящимся колесам в предвкушении встречи с Машей, которая ждала его на Козихинском. Он бы взлетел, но тяжело груженный чемодан тянул его к земле. К тому же, в темном доме у него за спиной осталась спящая Света.
Сплетницы
Свете, как ни странно, тоже снилась встреча с Машей. На том же самом Козихинском, где жила Маша, было у подружек заветное кафе, где подавали самые свежие в Москве круассаны. Именно там перемывали они своим супругам, да и другим общим знакомым, их тончайшие тайные косточки.
Подкаблучник
Семен, оставаясь неисправимым подкаблучником, вытащил телефон и набрал Свету,
— Киска, моя радость, ну, я еду. Даже не представляю, как проведу без тебя эти дни. Ты уже засыпала? Ну, прости меня, любимая, и спи спокойно. Целую!
Трудяга
Свете не терпелось поиздеваться вместе с подругой над незадачливым Семой, своим примерным и скучным мужем, трепетным отцом и занудой, с которым в занудстве мог сравниться только муж Маши, Боря. Тот в это время находился в Дубае, где вкалывал на благо семьи, проживавшей в Москве, не часто задумываясь о том, репутацию какого посмешища не совсем незаслуженно заслужил.
Пробуждение
Света проснулась, по привычке потрогала сначала слегка помятые груди, потом гладко-эпилированный лобок и энергично выпорхнула из своей широкой кровати. Согласно ее пониманию, Сёма сейчас находился в аэропорту Тбилиси в ожидании стыкового самолета в кипрскую Ларнаку, где жили их дети. Света любила детей, но не любила Кипр. В последнее время она возвращалась туда все неохотнее.
Выпив теплой воды с лимоном, Света принялась заталкивать кофейную капсулу в щель машины Nespresso. Капсула сопротивлялась, предчувствуя неминуемый конец. Длинные Светины пальцы не сдавались. Наконец машина весело заурчала и после легкого хлопка в кружку пролилась живительная коричневая струйка.
Света постила свой первый утренний рилс. С этим она справлялась ловчее, чем с кофемашиной. Пальцы скользили по экрану, играла бодрая поп-музычка, а безотказный ChatGPT послушно сочинял по Светиным лекалам очередную мудрость на потребу немногочисленным читательницам, в основном, Светиным же подруженциям.
Яйца подгорают!
В это время Сёма вышел голышом из Машиной спальни и прижал обе ладони к ее все еще спелым грудям. Маша не обратила на его нежности особого внимания, будучи всецело занятой методичным перемешиванием омлета на сковородке и просмотром свежих рилсов в Инсте.
Поняв, что его плотоядный призыв остается без надлежащего ответа, Сёма сменил тактику. Он заглянул в экран айфона и спросил:
— Ну, что, Света уже запостила что-нить?
— Ну а как ты думаешь? На, полюбуйся! — Маша кивнула на яркий экран и прочитала вслух:
— Как же я радуюсь весенней Москве — как бабочка, порхающая с цветка на цветок, я стремлюсь вобрать в себя свет, нектары и колориты данных мне природой пространств!
Сёма хихикнул.
— Бабочка, блин! И ты смотри, «порхающая» через «а» написала! Да у нее в каждом рилсе минимум две ошибки!
— И как ты выбрал эту двоечницу?
Сёма обиделся и отдернул ладони от Машиной груди.
— Ну, почему же двоечницу? Она — замечательная мать, да и хозяйка неплохая. К тому же она — твоя лучшая подруга!
Маша резко развернулась и, хищно осклабившись, схватила Сему за причинное место. Мужчина ойкнул. Маша сжала кулачок и прошипела,
— Ну-ка повтори: двоечница, ну!
Семен повторил, задыхаясь от боли и любовного восторга. Он было начал мягко заваливаться на спину, опрокидывая на себя не выпускающую его яиц любовницу, но сзади обиженно зашкворчал омлет и Маша ослабила хватку. Яйца подгорали…
Свобода!
Света набрала Машин номер и ждала, считая звонки. Подруга, наконец, подняла трубку ответив сонным голосом. Света радостно почти закричала:
— Семка улетел! Швобода, мать моя женщина! У меня аж душа в лифчике расправилась! Предлагаю сегодня в Сандуны, а вечерком — на завод «Кристалл»!
— Куда?
— Там офигенные танцполы, диджеи, и полно мужиков!
— Ты что, опять решила танцевать до летального исхода?
— Маша, если я сегодня не натанцуюсь, то начну крестиком вышивать! А это, как ты знаешь, прямая дорога к варикозу и монастырю.
Но Света слышала эхо своего голоса — Маша оставила телефон на громкой связи. Сёма ревниво морщился, уловив искреннюю радость в голосе жены. Маша сердито смотрела на него в упор. Воцарилась пауза, которую наконец прервала сохранившая присутствие духа Маша.
— Дорогая, звучит прекрасно, но давай я тебе перезвоню.
Она повесила трубку, не дождавшись ответа подруги.
Маша в атаке
— Так это — «ты улетел»? Куда? Что ты будешь делать, когда окажется, что ты не добрался до дома?
Окольцованный любовным питоном, Сёма не думал о таких примитивных вещах.
Маша продолжала развивать позиционную атаку.
— Мой Борька завтра прилетает! Ты и это позабыл?
Сёма кивнул, прикрыв ладонями свой поникший крантик.
— А где твой чемодан? — не унималась Маша.
Сема проковылял до двери и распахнул ее. В тамбуре, отделявшем две квартиры от общего коридора, терпеливо ожидал своей участи серый металлический чемодан.
— Позволишь? — комично спросил голый донжуан.
Маша кивнула.
На хозяйстве
Пока уже одетый Сема, сидя в гостиной, водил пальцем по экрану телефона, в спальне Маши происходила изрядная возня. Как минимум, Маша приводила себя в порядок.
Вскоре она появилась в роскошном красном костюме и огромной белой шляпе, поля которой едва не зацепились за дверной косяк. Маша выглядела триумфально, источая великосветскую уверенность московской столбовой дворянки. Сема с изумлением и надеждой уставился на любовницу.
Маша цокнула каблуком и сказала, крутя на пальце связку ключей:
— Ты вот что, дружок, посиди тут и подумай, куда тебе смываться завтра и что говорить Свете. Я отправлюсь к ней на встречу и постараюсь поразведать, что к чему.
Безапелляционный тон не оставлял мужчине никакой возможности для возражений.
— Ключи оставляю тебе. Захлопни дверь и поверни еще на два оборота по часовой для надежности. Ок?
Семен кивнул. Маша упорхнула.
Обратной дороги нет
Сема нашел на кухне початую бутылку виски и налил себе грамм сто. Отступать было некуда. Он открыл верный iPhone и принялся отслеживать геолокацию супруги. Ему повезло: судя по Светиному местоположению, девчонки встречались в «Павильоне», до которого идти было всего четыре минуты.
Семе хотелось увидеть их вместе. В его садомазохистском желании скрывалось что-то порочное, по ощущениям знакомое с детства. Тянула его вовсе не ревность, а тяга к разоблачению. В воспаленном обманом и похотью мозгу мужчины девчонки объединились против него.
Как же они ведут себя, когда думают, что их никто, кроме доброй половины московских бездельников, не видит?
Какие маски надевают на публику и какие сбрасывают в женском коктейльном экстазе?
То, что ключи остались на кухне, Семен понял только когда дверь захлопнулась. Исправлять конфуз было поздно, и он суетливо засеменил к ресторану.
Павильон
Они восседали на летней веранде популярного ресторана и трещали, изредка потягивая из бокалов игристое и черпая серебряными ложечками стоящие перед ними закуски.
Иногда, когда мимо них проходили неприятного вида вальяжные мужчины, тетки кивали им как старым знакомым.
Все это Семен наблюдал, незаметно примостившись со стаканом пива в уголке. К сожалению, девичьего разговора ему слышно не было, а читать по губам он пока не научился.
Недоступная для его ушей, Света тараторила:
— Ты не поверишь, но мне иногда кажется, что мой дурачок все знает. Пару раз ему удавалось засечь меня, но я отделывалась по минимуму, говоря ему ровно то, чего не сказать было невозможно. Доказать не способен, пусть и молчит в тряпочку. Я же не лезу в его переписки, хотя быть может и стоило бы. Машка, вот скажи мне: что для нас самое важное? А я тебе скажу! Самое главное, чтобы они не заводили себе постоянных цыпочек, а на тех, кого они там жарят на охотах или в банях, на всех коммерческих блядей нам насрать, ведь верно?
Маша, не слишком довольная тем, что ее любовника назвали дурачком, рассеянно кивала.
Света не унималась.
— Вот он опять полетел к детям, и у меня словно груз с плеч свалился. Я сегодня просто порхаю. Для меня Москва — это такое счастье! Я возвращаюсь от своих и чуть ли не листики целую, когда они есть, а то, глядишь, и землю у самолета целовать начну, как в кино! А Семка летает в этот чертов Лимассол, как ни в чем не бывало. Ну, ему никогда Россия особо не нравилась. И как такое может быть? Лучше-то нигде для нашего брата нету!
Пропащий
Тут у Светы зазвенел телефон, она глянула на экран и шепнула подруге:
— Старший звонит.
Прижав телефон к плечу и улыбаясь, она ответила:
— Да, Сереженька, как вы? Встретили папу?
Как ни странно, эту несложную фразу Семен сумел прочесть — или угадать — по губам своей супруги.
Сердечко у него екнуло, — ну, щас будет пиздец!
И точно, Светино лицо покраснело. Она нажала на «mute» и прошипела уже догадавшейся Маше — мой на Кипр не прилетел!
Маша состроила сочувственную гримасу и принялась терпеливо ждать окончания драматической беседы.
Семен услышал громко сказанное слово «полиция» и судорожно хлебнул пива.
Наконец Света повесила трубку.
— Пипец! Они будут звонить в полицию там, а я, естественно, здесь. Нельзя ли обратиться к твоему тестю?
Она многозначительно постучала двумя пальцами по плечу, указывая на невидимые погоны.
Маша нашла в себе силы отказать.
— Что ты, мать? У Андрея Михалыча уже деменция, он детей-то с трудом узнает, жену с любовницей путает.
Света с сомнением глянула на подругу.
— Ну, это еще не показатель!
Отступление
Света привстала, и Семен понял, что пора сматывать удочки. Он бросил на стол купюру и поспешил на выход из ресторана. Проблемы росли, как снежный ком. В моменте ему нужно было срочно разруливать следующие витки дурацкой мелодрамы, устроенной им же самим: успокоить детей на острове, жену в Москве, объяснить непонятную задержку, невесть где проведенную ночь и к тому же решить проблему с Машиной дверью, не признавшись, где провел последние сорок минут.
У закрытых дверей
Когда Маша поднялась на свой этаж, она обнаружила сидящего у двери Сёму, босого и безутешного. Им было что рассказать друг другу. Семен наврал, что вышел в предбанник за пакетом с подарками, который якобы оставил ночью возле чемодана, но дверь предательски захлопнулась.
— Сёма, ты и вправду идиот и лузер, — негодовала Маша.
— Ты знаешь, что второй ключ есть только у Борьки, который уже скоро должен появиться? Если он приедет, а твои вещи и кроссовки в квартире, ты… — Заканчивать мысль не потребовалось, так как жуткая картина немедленно представилась несчастному любовнику.
Они сели рядышком на лестничной ступеньке. Несколько успокоившись, Маша принялась искать телефон ЖЭКа — единственную инстанцию, где ей еще не врали за последние сутки.
— Зачем? — спросил безутешный Семен.
— Пусть пришлют слесаря пока не поздно — по крайней мере, одному из нас необходимо вскрытие!
И тут практически одновременно тренькнули оба телефона.
Маше писал Боря: «Мой рейс отменили из-за какого-то ЧП! Жесть! Рассчитываю на прилет завтра. Скучаю. Твой котик.»
Маша удовлетворенно хмыкнула.
Семену писала Света: «Сема, что случилось? Где ты? Мы с ума сходим от беспокойства! Срочно выйди на связь!»
Он продемонстрировал экран Маше. Та прошипела:
— Ну, а ты на что рассчитывал? Поразительное безрассудство!
Сема покосился на Машу и спросил:
— Признайся-ка, тебе небезразлично что это «безрассудство» я проявляю именно из-за тебя? Ради тебя я готов на любые безумства!
Они поцеловались, сначала без особого жара, но постепенно входя во вкус. От этого приятного занятия их оторвал хриплый и усталый голос слесаря:
— Это у вас авария, молодые люди?
Маша вскочила, стыдливо оправляя помятое платье. Сема показал рукой на дверь.
— Вот ведь — не повезло нам. Помогите, пожалуйста!
Муж на фрилансе
После получасовой возни замок наконец щелкнул. Семен рассчитался с мужичком и повалился на диванчик в коридоре.
— Уфф!!! Что мне Свете писать? Или позвонить?
— Пиши, что у тебя отняли телефон на проверку на границе, — отрезала Маша, открывая холодильник и извлекая оттуда баночку кокосового йогурта.
— Или что застрял в Дохе без связи. Главное, не признавайся, что ты ночевал здесь. Я не хочу, чтобы меня вызывали на допрос как соучастницу семейного коллапса.
— Но это же ложь! И к тому же почему в Дохе? Ты вообще знаешь, где территориально находится Кипр? — протянул Сёма, лежа как мертвый Лир на диванчике.
— Не ссы, уж как-нибудь соображу! А ты вообще что — в мою спальню уроки географии преподавать прискакал? — отрезала Маша. — Звони Свете! Прямо сейчас! Дай знать, что ты жив. Придумай что-нибудь, что не делает из тебя совсем уже лузера. Хотя… может, и не надо врать — ты ведь и так все испортил.
Сёма сел, как школьник, которого только что застукали с журналом «Спид-Инфо» на уроке физики. Он взял телефон, открыл мессенджер, долго смотрел в экран, потом набрал:
«Светочка. Я жив. Вылет из Тбилиси перенесли. Была какая-то неразбериха с посадкой. Телефон сел. Сейчас в отеле. Страшно не выспался, но все хорошо. Люблю. Обнимаю.»
Маша посмотрела на текст и хмыкнула.
— У тебя всегда такой стиль — как будто ты просишь прощения у учительницы за забытый дневник. Добавь человеческого. Например: «Я ужасно переживаю, что пропал со связи. Надеюсь, ты не слишком испугалась. Завтра первым рейсом лечу.» И вот это «люблю» убери. Ты когда в последний раз ей это говорил не под давлением?
Сёма подчинился, вздохнул и нажал «отправить».
— Теперь, — продолжила Маша, выуживая из морозилки клубничный сорбет, — идёшь в ванну, приводишь себя в порядок, и мы рисуем реалистичный план. Борька приедет завтра, ты должен быть уже на Кипре. Свете ты все объяснил, но она не идиотка. Надо дать ей время остыть. В идеале — день-два, не больше.
— Я же не купил билет… Да и дорого теперь… — пробормотал Сёма.
— Купишь сейчас, не разоришься! Дорого ему! Сядешь с ноутбуком, закажешь, и до вылета никуда не высовывайся.
Она снова посмотрела на него, на его растрепанные волосы, нерешительную позу и босые ноги.
— Господи, ты даже любовником быть не можешь нормально! Ты просто какой-то… муж на фрилансе.
Сёма задумался, не изобразить ли ему обиду, но счел за лучшее согласиться с грозной подругой, явно оседлавшей любимого конька.
Без паники
Тем временем на другом конце Москвы Света закрыла ноутбук, в котором искала «экстренные рейсы Тбилиси–Ларнака», и с ожесточением допила остатки игристого. Перед ней стояла простая дилемма: закатить скандал или включить великодушную, якобы ни о чем не догадывающуюся жену. Она выбрала третий путь — зайти с фланга.
Открыла Инстаграм и записала сторис на фоне московского вечернего неба: «Когда любимые задерживаются — главное не паниковать. Значит, у них были на то веские причины. А у нас всегда есть повод подумать о себе. И, возможно, по-московски повеселиться!»
Удар в спину
Сторис увидели оба: и Сёма, и Маша. Сёма чуть не поперхнулся йогуртом, — она че, издевается?
— Она готовит удар в спину, — спокойно сказала Маша, снимая косметическую маску с лица, — а может, просто флиртует с миром. Женщины так делают, когда им страшно.
Она посмотрела на Сёму и чуть улыбнулась:
— Успей сесть на самолет раньше, чем Света решит, что ей никто больше не нужен. Ни ты, ни твои чемоданы, ни твой замусоленный Лимассол.
Сёма встал. Он был полон решимости. Но, он, как всегда, опаздывал.
Отвергнутые
Сёма, уже забронировав билет на ночной рейс в Ларнаку, втихаря от Маши отменил его.
Боря, не сумевший вылететь из Дубая, перебронировался на утренний рейс, который умудрился едва не пропустить — торопясь на него, он вывихнул ногу, поскользнувшись возле гейта, и вернулся в Москву с опозданием, к тому же на костылях и обезболивающих. Спешил нерасторопный Боря на встречу… со Светой, с которой он, как говорили в известном фильме, изредка обсуждал вопросы богословия, но умудрился опоздать и к ней.
Секреты множатся
Света заглянула в потайной ящик своего секретера, из которого извлекла второй телефон — тонкий и черный, с ярко-синим чехлом. Это был аппарат для деликатных связей, которым позавидовал бы любой агент национальной разведки. На экране мигало имя: «В. Ресторанный».
— Ну привет, ты где? — выдохнула Света, делая голос мягким, как воздушный зефир.
— Уже в такси на Сретенке. Минут через двадцать буду. У тебя вино есть? — раздался голос с хрипотцой.
— У меня все есть, — хихикнула Света, — только давай быстрее, не томи. У меня планы на вечер — с Машей в «Кристалл». Танцы, мужики, декаданс…
— Ну, ты даешь! — В. явно был не прочь продолжить треп в той же игривой тональности. — А ты уверена, что я оставлю тебе хоть каплю энергии? Укатаю так, что никакого «Кристалла» не захочешь!
— Нет… вечер — это святое! — не сдавалась Света.
— Ну, смотри, — уже чуть обиженно зарокотал кавалер, — я тоже гулять отправлюсь, Москва большая! Как в том стихе — «посткоитальная истома — в постели Света, в мыслях Тома!»
— Какая, блядь, Тома? — огрызнулась Света. — Жду тебя, поэт хуев! — и повесила трубку.
Маскировка
Мужчины пережидали местные бури в неуютных четырехзвездочных отелях, но не в одиночестве — не сговариваясь, каждый из них сидел перед зеркалом с визажистом за спиной.
Сёма, утомленный, с небольшой фляжкой виски в кармане и покалывающим в груди предчувствием катастрофы, пришел к выводу, что наблюдение — это его новая страсть.
— Мне надо выглядеть как анонимный культурный человек. Без лица. Как ведущий «Что? Где? Когда?» в тени.
Мастерица внимательно оглядывала его:
— А зачем вам это?
— Я ищу истину, — сказал Сёма, не моргнув. — Сделайте из меня кого-то типа Сергея Минаева, — продолжил он, — только чтоб не заподозрила. Меньше ботокса, больше бедности!
— Мне сделай Лепса, но такого, чтоб не пил запойно, — просил Боря по другую сторону Пушкинской, пребывая в состоянии легкой фармакологической эйфории, — тогда Света, если и заметит, то подумает: «мужественный и интеллигентный». Или как будто я айтишник с заиканием. Чтобы даже подруги моей жены меня не узнали! Я должен раствориться в московском воздухе.
Ресторанный
Света стояла у окна, закутавшись в шелковый халат с павлинами, и крутила в пальцах второй телефон. Экран сотрясался от входящего звонка. «В. Ресторанный» снова звонил. Света чуть подрагивала в предвкушении жаркого свидания, тем более что В. приезжал еще и с лучшими сплетнями об инста-женах и шоурумных вдовах.
— Да, дорогой, — голос ее был чуть ниже, чем обычно, как у героини французского кино.
— Ну, я уже тут, — ответил мужчина.
— Поднимайся, — она зажгла ароматическую палочку и подправила губы.
С порога ее кавалер бросил барсетку (наверняка фальшивую) Louis Vuitton на тумбочку и зарядил:
— Ну я че-то не понял: что за спешка, какой «Кристалл»? Клуб для малолеток, что ли?
— Не-е, это храм освобождения от бытового рабства, — хмыкнула Света. — Там сегодня вечер «Феминизм и фанки-данс». И раздевайся уже!
Он рассмеялся легко, как ребенок. Света бросила второй телефон на подушку и неспешно направилась на кухню — там остался первый, законный. На нем висело три пропущенных от Сёмы. Ее это не особенно волновало. Сёмка постепенно становился чем-то вроде старого термоса: вроде жалко выбрасывать, но в поход уже не возьмешь.
Полевая разведка
За окном, не в силах пробиться сквозь плотное марево городского света, начал накрапывать дождь, начисто смывая последние воспоминания о дневном тепле. Тем временем, находясь в разных частях города, Сёма и Боря не осознавали, что синхронно приближаются к эпицентру одной и той же общей драмы.
Таким образом оба, в разноцветных линзах, париках и с нарочито измененными голосами по стечению обстоятельств оказались в ту же пятницу на танцполе клуба «Кристалл», где царила атмосфера богемной вольницы: барышни в пижамах от Savill’s Row, интеллигенты с грустными глазами, диджеи в пелеринах, небритые редакторы с бокалами джин-тоника и шампанское по 1900 рэ за бокал.
Света и Маша блистали. Первая в костюме из лакированного винила, вторая — в лаконичном мужском пиджаке на голое тело. Оба их образа служили вызовами старому миру, в котором женщины готовят ужин и ждут звонка.
Они танцевали, смеялись, обсуждали меню будущего винного тура на Кавказ, заговорщицки прикладывались к бутылочке Dewar’s под столом.
Сёма стоял у бара и наблюдал за ними, сжимая стакан с чем-то неприлично лимонным и крепким. Он чувствовал себя как герой Чехова, только в декорациях рилс, сторис и фальшивых усов. Он то и дело порывался подойти к дамам, но каждый раз останавливался.
Боря, сидевший на подоконнике и притворявшийся, что читает газету на французском, все чаще бросал взгляды на Машу. Было в ней что-то новое, дерзкое. Он не узнавал свою жену. И это его возбуждало.
Только ближе к полуночи, под стробоскопами, в очереди за коктейлем «Поцелуй брюнетки», они неминуемо столкнулись. Оба в смешных париках и в линзах неимоверных оттенков, с фальшивыми бородками. Оба — одинокие разведчики в зоне враждебной женственности.
— Хм-м… а вы, простите… не Сёма? — сказал один.
— А вы не Боря? — ответил второй.
Они уставились друг на друга, потом Боря кивнул на свободный уголок поодаль. Усевшись, они продолжали приглядываться друг к дружке, с недоверием выискивая клочки правды посреди модного московского зиккурата танца и недосказанности. Вокруг — разноцветные огни, ароматы дорогих духов, колготки в сетку, смех женщин, фармакологическая уверенность в себе и ощущение временности всего.
— Ты чего тут, да еще и в гриме? — спросил Сёма. — А костыли тоже бутафорские, или настоящие, как в «Итальянцах в России»?
— Ты же знаешь — я кино не жалую! Костыли и повязка настоящие. Ебнулся вчера в аэропорту! А тут я… за Машей смотрю. А ты?
— И я… — начал Сёма, но запнулся. — За Светой приглядываю!
— Дьявол! — догадался Боря. — И чего мы про жён раньше не поговорили? Я бы не возражал.
— И я бы не парился, даже рад бы был! Но как бы мы им об этом рассказали? Они бы нас и на порог не пустили! Это… даже не метафора, — ответил Сёма.
— Получается, мы оба — рогоносцы?
— Нет. Мы — аналитики. Полевая разведка.
— Ты давно за ней следишь? — спросил Боря, отпивая глоток и невольно оценивая, как ловко Сёма держит бокал.
— Часов пять. Сначала в «Павильоне», потом тут, в «Кристалле». А ты?
— Я с утра прилетел. Перелом, морфин, тоска. Пришел посмотреть, кто теперь живет моей жизнью.
— Она, кстати, шикарно выглядит.
— Твоя тоже.
Они заказали два двойных пойла и сели поглубже в уголок.
— Мне Света сказала, что ты скучный, — начал Боря.
— А мне Маша говорила, что ты вечно в Дубае и даже ей не снишься!
— А мне Маша сказала, что ты храпишь, и у тебя микроскопический, но я не поверил, так как парился с тобой, и не раз, — заржал Борька.
Сёма тоже расхохотался.
— Это тебе Маша сказала? Ну, ты завернул!
— Слушай, — предложил Борька, — а может, нам стоит объединиться? Я имею в виду против наших мучительниц.
— Ну, ты это… — решил было возразить Сёма, но только кивнул.
Музыка перешла в замедленный хип-хоп, заиграли синтезаторы. На танцполе Маша и Света, снова в обнимку, снова в смехе. Кое-кто из публики вокруг снимал сторис с ними в кадре, другие делали вид, что снимают, лишь бы поймать их отражение. Сёма смотрел на них с тоской. В этих женщинах было что-то недоступное, как будто они жили в другом измерении, где чувства — лишь один из аксессуаров.
— Пошли, — вдруг сказал Сёма. — Пока не поздно, догоним их, и скажем все. Что любим, что боимся, что все знаем.
— И что потом?
— Не знаю. Но хуже уже вряд ли будет.
— Ошибаешься, — печально резюмировал обезболенный Борька.
Отповедь
Но они все равно пошли. Прямо через зал. Сквозь свет, дым и запахи.
Остановились в трех метрах от стола, где сидели Света и Маша.
Обе подняли глаза. Никакой паники. Только усталость и легкая, почти нежная, ирония.
— А-а-а, вот и вы, — сказала Маша. — Мы вас ждали.
— Даже не удивлены? — осведомился Боря.
— Мы же взрослые дамы, Боря. А вы мужчины, у которых фантазия не идет дальше фальшивых усов.
— Почему? — выдохнул Сёма, — Зачем это все?
Света взяла бокал, поднесла к губам, посмотрела на него с вдовьей нежностью:
— Потому-что мы устали. Устали объяснять, уговаривать, поддерживать. Мы дали вам все. А вы только просили еще! Сколько можно жить в режиме «мама и мальчик»?
Маша добавила:
— Мы решили, что тоже хотим играть. Не быть героинями ваших романов, а писать свои!
— И что теперь? — голос Сёмы дрожал.
Маша усмехнулась:
— Теперь вы идете домой. А мы… в винный бар, на винный вечер, с невинными планами.
— И кто вы без нас? — вскинулся Борька
— Те же самые. Только с легким налетом шампанского, — хихикнула Света.
Веская причина
В ту ночь допоздна не спали.
Света ночевала у Маши. Они смотрели «Унесенных ветром» и ели мороженое из коробки. Перед тем как отправиться ко сну, Света внимательно посмотрела на подругу и предложила, — давай поедем в Ереван!
— Почему именно туда?
— Во-первых, туда не нужны визы, а во-вторых… — Света замялась. Маша терпеливо ждала.
— В Ереване у меня живет дочь.
— Что-о-о? Вот это да, — восхитилась Маша.
— Сёма об этом ничего не знает и знать не должен. Это случилось давно. У нее прекрасный отец. Мне там будет уютнее, да и тебе тоже…
Упорхнули!
Сёма и Боря сидели в баре на Малой Никитской и обсуждали, стоит ли им открыть телеграм-канал «Мужья, которых променяли».
А наутро, как это бывает в хорошо поставленной комедии, никто не смог дозвониться женщинам — ни Света, ни Маша больше не отвечали на звонки мужей-любовников. Ни в директе, ни в Ватсапе, ни в Телеге. Под утро в «Аист», где сидели два влюбленно-побежденных, зашел курьер в сером костюме с двумя папками. Официантка подозвала их.
— Это вам, господа!
На обложках значилось:
«Документы о РАЗВОДЕ / СПИСОК ИМУЩЕСТВА»
Бледный Сёма пролистал
— Вот, что мне достается: кофемашина, два кресла, доля в квартире в Крылатском, мой старый кабриолет, а главное —Ральф — собака, отданная Светой Маше. А че у тебя?
Боря забурчал, чуть не плача:
— Дача под Истрой, старый гелик, акции фонда «Мечта», и вот, блин! Маша забирает все картины, включая моего любимого Целкова! Я собирал его последние 10 лет!
Сёма засунул руку и пошарил в своей папке — там было что-то еще. Он выудил листок и прочитал:
— Дорогие наши. Не ссыте! Это еще не развод! Мы все еще вас ценим. Но теперь на дистанции. Дайте нам неделю. Без звонков. Без следов. И, если сможете, без обид. А если нарушите режим перемирия, то все будет по-настоящему! Обнимаем. Маша и Света.
— Вот сучки, — сказал Сёма. — Ты понимаешь? Они знали, что мы вместе, что мы здесь, и долго к этому готовились! Но за что? Они танцевали вчера… как свободные женщины!
— А мы тут…— Боря осмотрел себя — макияж потек, парик съехал.
— …Как два дурака предпенсионного сложения, — закончил Сёма.
— Выпьем?
— Выпьем!
И они заказали еще, теперь по бурбону. День только начинался.
Повисло молчание. Бурбон был на дне. Их старые жизни тоже. Брошенные двумя милфами, у которых, как оказалось, была своя партия, своя игра и свои правила. Они просто не удосужились сообщить об этом бывшим игрокам.
— А чего они вообще хотят, как думаешь? — спросил Боря.
— Свободы. Удовольствия. Сестринства. И чтобы мы исчезли, красиво и молча.
— Ты прям поэт.
— Я просто женат давно.
— Они уехали, — сказал Боря.
— Не уехали. Отправились в себя, — многозначительно поправил собрата Сёма.
Кипрская тишина
На другой день Сёма всё-таки вылетел на Кипр, с мешком вины, туфлями не по сезону и лицом человека, который попал не на курорт, а на принудительное свидание с собой. В самолете он сидел у окна, пил томатный сок и искал глазами опору в облаках. Все казалось липким: истертый подлокотник, мысли, прошлое. Особенно прошлое.
В Ларнаке его встретили двое сыновей: старший, Сережа, с лицом прокурора, и младший, Глеб с лицом наблюдателя ОБСЕ. Они везли его в дом преимущественно молча. В машине играло радио с российскими поп-хитами. Оно звучало как издевательство над трагедией. У Семы начала раскалываться голова.
— Папа, — сказал, наконец, Серёжа, — а ты и правда не долетел в прошлый раз?
— Да. Был сбой, проблемы с посадкой. Сел телефон. Я… я очень хотел попасть.
— Мы тебе верим, — сказал Глеб. И почему-то покраснел.
Они подъехали к дому. Все было как прежде — пальмы, жар, легкий запах гриля из соседнего двора. Но дом был… странно холоден. Что-то исчезло. И Сёма понял — Светины следы. Нет ни её аромата, ни её шалей на спинках стульев, ни привычных тапок, которые всегда мешались в прихожей. Было чисто. Подозрительно чисто. Как будто она не просто уехала, а стерла себя.
— Мамы точно нет на Кипре? — спросил он почти шепотом.
Сережа пожал плечами, — она писала нам два дня назад. Сказала, что возьмет паузу. Что мы уже взрослые. Что все объяснит. Но… мне кажется, это не просто отпуск.
Сёма почувствовал — его больше не боятся. И это была новая степень боли.
В догадках
Тем временем Боря, оставшийся в Москве, нанял частного детектива. Молодой, в бейсболке и с айпадом, тот с энтузиазмом докладывал:
— Вчера ваша супруга была в ресторане на Патриках, потом заезжала в барбершоп, где работают только женщины, потом на массаж. Все как у людей. Но с утра — нигде! Ни покупок, ни инста-активности, ни такси, ни камер. Как будто… испарилась.
— У вас когда-нибудь кто-то испарялся? — спросил Боря.
— Только два раза. Один клиент уехал в Питер и его потом выловили в Оккервиле, а одна тетка ушла в ашрам в Подмосковье и сменила пол. Но там хоть кто-то знал об этом. А у вас — глухо.
Боря стоял на балконе и курил. Последний раз он делал это восемь лет назад. Сегодня привычка вернулась.
Он позвонил Сёме.
— Ты на Кипре?
— Угу!
— Как дети?
— Умнее нас. Молчат и все понимают.
— Слушай, у меня появилась гипотеза.
— Давай.
— А вдруг… они от нас не просто уехали. Вдруг они что-то задумали?
Кавказские заговорщицы
А что же в Ереване? Там пахло горячим камнем, кофе и далеким горным ветром. В винном баре на улице Сарьяна две красивые женщины сидели у окна. Перед ними стояли два бокала: один с оранжевым вином, другой с гранатовым сидром.
У Маши горел планшет, на котором отражался финансовый отчет одного небольшого московского бренда, а у Светы — записная книжка с контактами маркетологов, логистов, и… пары хороших юристов.
— Думаешь, у нас получится? — спросила Света, чуть волнуясь.
— Конечно! Мы столько лет были их ресурсом. Пора построить бизнес на этом опыте.
— А если они нас найдут?
— Они? Пожалуйста. Пусть приедут. Посмотрят, как выглядит независимость.
— А ты… скучаешь по Борьке?
Маша сделала глоток.
— Я скучаю по той себе, которая его любила. А теперешняя я уже другая.
Света кивнула. Они молчали, как молчат те, кто только что снял неудобные каблуки и чувствует — боль уходит, но походка останется прежней.
Медийщики
Кипрское солнце пекло немилосердно, выжигая последние капли ночной тоски. Сёма лежал на шезлонге у бассейна с бокалом апероля. У него было лицо стареющего младенца, забытого на пляже. На груди телефон, на котором мигал входящий звонок: Боря.
— Алло?
— Ты где?
— В Караганде! Естественно, в Лимассоле. Точнее, на его окраине. В бассейне, если честно.
— Ты обнажен?
— Я растерян. Это важнее.
— Хочешь… подкаст запишем?
Повисла пауза.
— Это у тебя морфин еще не выветрился?
— Нее… Серьезно. Включим микрофоны. Назовемся как-нибудь по-дурацки, типа «Как нас бросили наши жены и мы полюбили друг друга».
— Или «Два бывших мужа на грани нервного срыва».
— Или «Инструкции по краху».
— А потом, может, и сериал продадим. Знаешь, кто нас сыграет?
Сёма задумался:
— Я хочу, чтобы меня играла Чулпан Хаматова.
— Это сильно. Я бы взял Сергея Бурунова. Пусть отдувается за всех.
Репетиция
Вечером они подключились по видеосвязи. Сёма с бокалом Commandaria, Боря — с гитарой, на которой он умел играть только «Кукушку» и гимн ФК «Спартак».
— Так. Надо как-то структурировать нашу боль, — начал Боря, — давай сначала обсудим — в какой момент все пошло не так?
— Когда мы подумали, что стабильность — это достижение.
— Когда мы решили, что умение делать яичницу — это уже повод быть любимыми.
— Когда начали путать внимание с контролем.
— Когда перестали читать, что они пишут в сторис, думая, что это просто фигня. А это были манифесты.
— Когда стали их тенью, а не их солнцем.
Они замолчали. Говорить стало больно.
— А у тебя была идея… вернуть их? — спросил Сёма.
— Сначала — да. Но сейчас я думаю… А может, не надо? Может, мы были не мужья, а держатели акций. А они просто решили выйти из убыточного проекта.
— Ты прям как будто MBA экстерном закончил… в аду.
— Угу!
На следующее утро Боря пошел в нотариальную контору, чтобы приостановить некоторые из имевшихся совместных со Светой документов.
В это же время Сёма, пыхтя, записывал детям короткое видео: «Вы не виноваты. Все нормально. Люблю вас». Он выключил телефон.
Свободная ласточка
Вечер в Ереване был бархатным и прохладным. Маша и Света слушали свой плейлист: Джордж Майкл, Zivert, Маниша. Они пили местное вино и писали заметки в общий Google Doc под заголовком: «Проект “Свободная Ласточка”. Бренд для сильных женщин, которые все пережили и теперь смеются».
Света вдруг сказала:
— А если они реально запустят подкаст?
— Пусть. Им нужен смысл. Мы у них этот смысл забрали. Надо же как-то выживать.
— Ты жалеешь?
— Нет. Я устала быть вечной Wi-Fi-розеткой для мужского спокойствия. Пусть теперь напрягают булки и сами себе станут роутерами.
Но в глубине обе что-то чувствовали. Не жалость. Не сомнение. Их тревожило все яснее уловимое эхо. От той прежней связи. От того, что ты знала дыхание другого человека, даже когда он врал тебе во сне.
Пилоты
А в подвале одного московского коворкинга Сёма и Боря записывали пилотный подкаст. Его тема была лаконичной: «Как понять, что твоя жена уехала в Армению, чтобы построить бизнес, а ты до сих пор веришь, что она в “Ашане”».
Голоса дрожали. Смех был нервным. Но что-то в этом было настоящим.
И, может быть, спасительным.
На третий день после подкаста у Сёмы и Бори неожиданно выросли подписчики.
— Десять тысяч? — изумился Сёма.
— Семнадцать, если считать Spotify. А еще вчера нам написали из «Медузы». Хотят интервью.
— Что, серьезно?
— Да. Тема дурацкая, но мне кажется, что нам не до капризов.
— Че за тема?
— «Мужская уязвимость и новые формы потери».
— Хуйня полная, но, нас че, реально слушают?
— Ага! Особенно женщины. Ты чего такой довольный?
— Как чего? Я всю жизнь хотел известности и рупора в руках.
— Да уж — лучше рупор в руке, чем яйца в кулаке у Маши, — сказал Сёма и поёжился. — Но в чем секрет нашего успеха?
— Может быть, дело в том, что мы впервые перестали врать. Себе. Им. Всем.
Сема пожал плечами:
— Или, в том, что мы — тот редкий случай, когда два мужика не прячутся после провала. А делают из него ебучий сторителлинг, не побоюсь этого слова.
Инвентаризация
Когда яркое армянское солнце заливало комнату, Маша отправляла последний файл в презентацию для TEDxYerevan.
Заголовок файла гласил:
«Инвентаризация: как женщина возвращает себе право быть главным героем»
— Звучит жестко, — сказала Света, скролля свою часть доклада.
— Мы жестко жили. Теперь жестко говорим.
— Нас точно никто не узнает?
— Мы же выступаем в масках.
— Как участницы «Пусси Райот»?
— Как в «Широко закрытых глазах». Только теперь наши глаза широко распахнуты!
— Отправляю?
— Жми, подруга!
Сынуля
Но маска оказалась не панацеей, потому что спустя два дня у двери книжного магазина в центре Еревана Света натолкнулась на Сережу. Сына. Старшего. Высокого, худого, с усталым взглядом взрослого мальчика, которого она оставила в момент, когда он начал понимать, как устроена жизнь.
— Мама? — голос был низкий. Не детский. Не мальчишечий.
— Сережа… — она застыла, с пакетом органической зелени в руке.
— Ты… тут?
— Да. Я…
— Ты могла бы просто сказать. Позвонить. Не через сторис. Не через переоформление доверенности.
— Я боялась.
— А я — нет. Я приехал. Один. Без папы. Просто… хотел узнать, почему.
Она опустилась на скамейку. В груди была полная мешанина: страх, вина, освобождение.
— Потому что я не хотела больше быть только чьей-то. Мной давно никто не интересовался, кроме как на предмет «что поесть?», «где носки?», «как дети?»
— А я? Я ведь тоже кто-то. А Глеб?
И тут ее накрыло. Слезы. Не истерика, не спектакль, а трещина в броне.
Она обняла сына. Впервые как женщина, которая просит прощения. Не у мужа. Не у общества. У того, кто видел все, и не отвернулся.
Прозрение
В это же время в Москве, в коворкинге, Боря вдруг получил ссылку на файл с незнакомого аккаунта.
Название файла: «Маша — репетиция речи. Не публиковать.»
Он колебался. Сёма стоял рядом, с кофе и мешком сомнений.
— Открывать?
— А если это ловушка?
— А если это крик о помощи?
Борька нажал «play». На экране — Маша, в белой рубашке, с микрофоном.
— Добрый вечер! Меня зовут Маша. Я долго была тенью. Тенью красивой женщины, удобной жены, надежной матери, вкусной любовницы. Но, однажды я поняла — я исчезаю. Не громко, не драматично, просто… я исчезаю в чашках кофе, в репликах «а что ты надела?», в восклицаниях «это — мои ключи!». Я хочу рассказать, каково это возвращаться к себе. И почему я больше не приду, если не буду собой…
Видео оборвалось.
— Ну, бля… — Сёма не находил слов.
— Нам конец, — тихо сказал Боря. — Но, какой же это… необязательный конец!
Они посидели молча, а потом Боря сказал:
— Надо двигаться. Не к ним, а к себе. Узнать, кто мы без них.
— А если это не вернет их?
— Вернуть нужно прежде всего нас самих — тогда, хотя бы, мы перестанем быть их тенью. Мы станем собой.
Что нужно Свете
А в Ереване, в просторной, но пыльной квартире, Света закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, что больше никому ничего не должна. Ни мужу, ни сыновьям, ни миру. Разве что себе — ей не помешает немного первосортной нежности!
Диванчик Климова
Прошло пять дней с момента, как Сёма и Боря просмотрели видео Маши. Они спорили, молчали, обсуждали, цитировали Ницше и даже почти записали эпизод подкаста под названием «Они ушли, но мы-то остались…». Они продолжали чувствовать, что внутри все гудит.
— Надо идти к психотерапевту, — предложил Боря. — Пойдем вдвоем! Нам надо… разобраться.
— Ты правда хочешь вдвоем? Врач может это превратно истолковать.
— Только вдвоем. Как у следователя, чтобы избежать ложных показаний. Только без обвинений. И с диванчиком.
— Диванчик психотерапевта — моя давнишняя мечта!
Врача Боря нашел, наткнувшись на видавшую виды визитку, валявшуюся в вазочке в Машиной спальне: «Доктор Климов. Специалист по травмам идентичности и кризисам женственности и мужественности».
В предбаннике кабинета, расположенного в престижном оазисе ЦАО пахло лавандой, стены были цвета телячьего счастья, а администратор — подозрительно доброжелателен.
— Доктор вас ждет, господа. Все оплачено заранее.
— Кем? — насторожился Сёма, и подумал на Борю. Боря был уверен, что визит оплатил щепетильный Сёма, и только загадочно пожал плечами. Оба покосились на администратора. Девушка не преминула поучаствовать в игре, изобразив гримасу участности, но промолчала.
Доктор Климов оказался худым мужчиной лет пятидесяти с выразительной лысиной, тремя кольцами на одном пальце и голосом, похожим на шелест дорогой простыни. Он указал на два каштановых кресла, глубоких, как пропасть морального падения.
— Итак, господа. Что вас к нам привело?
— Потеря идентичности, — сказал Сёма.
— Женская автономия, — буркнул Боря.
— Прекрасно! Тогда попрошу вас рассказать мне вашу историю.
Сообщники начали наперебой исповедоваться, мимикрируя и пытаясь неуклюже изложить свои тяготы в манере, которая, как им казалось, упрощала понимание мудрым специалистом глубины их трагедии.
Климов выслушал их, не перебивая.
— Ну-с, все более или менее понятно! Терапию я обычно начинаю с дыхания. Прошу вас — вдох, вы-ы-дох. Ощутите пол под ногами, примите пространство, и закройте глаза.
Они подчинились.
— Я применю легкую гипнотехнику. Она поможет вам расслабиться. Вы все будете помнить. Только позвольте себе плыть.
Голос продолжил звучать, но будто бы издалека:
— Вы сильные мужчины.
— Вы достойны любви.
— Вы хотите приносить радость.
— Вы не боитесь быть поддержкой.
А дальше:
— Вы помоете посуду, не потому что вас просят, а потому что вам это важно.
— Вы не боитесь обсуждать чувства.
— Вы сами предложите отпуск на Байкале.
— Вы спросите: «Как прошел твой день?» и дождетесь ответа.
Сёма шевельнулся. Боря хмыкнул, но не проснулся.
— А теперь… вы перестанете сопротивляться.
— Вы откроете пространство для её роста.
— Вы не спросите, зачем ей бизнес, если есть семья.
— Вы скажете: «я горжусь тобой!»
Сеанс длился 45 минут. Они проснулись как после сплава по мутной реке. Немного опустошенные, но… удивительно спокойные.
— Ну, как вы себя ощущаете? — спросил доктор Климов, покручивая свои кольца.
— Я… хочу сварить суп, — тихо сказал Сёма.
— Я вспомнил, что забыл поздравить бывшую с днем рождения ее мамы, — добавил Боря.
— Превосходно, господа! Я могу констатировать, что процесс пошел и прогресс налицо!
Когда они вышли на улицу, столичный воздух показался удивительно свежим.
— Ты… это… чувствовал, как будто кто-то… говорит за тебя?
— Угу. Но так вежливо, что я был не против.
— Сколько я тебе должен?
— Да это ты мне ответь.
— Блин! Так кто же все-таки оплатил этого шамана? Они посмотрели друг на друга.
— Думаешь?..
— Явная подстава!
Второе предупреждение
На следующий день они получили письмо. Анонимное, но с подписью «Благодарная реальность». В письме было следующее:
«Дорогие. Вы столько лет были режиссерами. Настало время сыграть роль. Не бойтесь. Это просто сценарий, где ваша лучшая сцена — быть рядом, а не впереди.
С любовью. Те, кто вас когда-то выбрал.»
Именно так!
В кафе с видом на ереванский Каскад Света допивала мандариновый латте и теребила Машу.
— Ты думаешь, сработало?
— Даже если нет, то они хотя бы узнают, каково это — слушать, а не только говорить.
— А если они все поймут или наоборот — поймут не все?
— Тогда мы поговорим. Уже по-честному. Без шпионов, без масок.
— А ты… скучаешь по нему?
Маша улыбнулась,
— Я скучаю по тому, кем он был, когда меня впервые заметил.
— Может, он снова им станет?
— Тогда, возможно… я снова его замечу.
Свете хотелось спросить, перестанет ли Маша замечать Сёму, но второстепенность этого вопроса делала его пошлым.
Просветленные
— Мы теперь другие, — просипел Сёма, стоя в позе дерева, — мы не токсичные. Мы осознанные!
— Угу, — буркнул Борька, примеряя аффирмации как чужую рубашку, — а я теперь каждое утро начинаю с письма себе: «Ты не обязан быть каменной стеной, ты можешь быть паровым утюгом».
Сёма вышел из сложной позы и мрачно уставился на друга.
После гипнотического сеанса, оплаченного женами, мужчины пытались жить «по-новому». Боря закупил аромасвечи, Сёма почему-то начал говорить «то да» вместо «спасибо» и носил шорты цвета шалфея.
Давеча он начал читать сыну «Женщину без прошлого» Петрушевской.
— Пап, ты в порядке? — спросил Глеб.
— Мы все в порядке, пока не осознаем свое небытие, — ответил Сёма и нервно затискал открытую книгу.
— Это что, детектив? — уточнил Глеб.
— Скорее откровение. Слушай: «Она сняла трусы и пошла на кухню. Там все было, как прежде: пыль, картошка, и не было смысла».
Сёма театрально захлопнул книгу, как будто проглотил глоток горечи.
— Пап… Это точно тебе терапевт посоветовал? — насторожился Глеб.
Сёма подошел к окну, посмотрел на опустевший двор и произнес:
— Я и сам размышлял об этом. Полагаю, что терапевт сумел разбудить меня и обеспечить органический контакт с моей внутренней женщиной, проснувшейся вместе со мной. Мне горько, что мегаполис так настырно стремится подавить ее самобытность.
Глеб встал, тихо вышел в коридор, открыл семейный чат и написал Сереже: «С отцом явно что-то… Петрушевское».
Весна
Весна принесла новых женщин, хотя и без казусов не обошлась.
Боря решил, что будет знакомиться с девушками по-новому. На офисном принтере он распечатал мириад записок с лаконичным текстом «Ты достойна быть услышанной!» и номером его телефона.
Он раздал их около тридцати с различной степенью успеха, пока его не угораздило вручить одну из них приглянувшейся миловидной официантке в «Кофемании». Девушка громко зарыдала и вызвала охрану.
Оказалось, что она была вовсе не официанткой, а проходившей мимо дочерью известного силовика. Прибежавшие бойцы помяли Борин кардиган Kiton, приговаривая сквозь зубы короткие слова типа «пидор» и «барыга», но в целом вели себя корректно.
Позже Боре пришлось ехать к генералу на поклон. Он ожидал худшего, но мужчина, внушавший страх половине столичных бизнесменов, быстро разобрался в ситуации и настойчиво попросил у Борьки телефон психотерапевта Климова. Отказать Боря счел невежливым.
Сёму отметила в сторис некая блогерка (@cherrydusha) в стиле slow living. У нее в профиле было: «Обнимаю по четвергам. Готовлю компост для души».
На свидание она попросила Сёму принести банку меда и предмет, ассоциирующийся с материнством. Он принес старую кастрюлю и хозяйка была растрогана до икоты.
— Ты трепещущий источник! — сказала она, гладя его по ключице.
Сёма доел домашние голубцы и сказал:
— То да раба!
После сеанса сексуальной терапии, ключевым элементом которого явился долгий и энергичный facefuck, «вишенка» принялась стримить утомленного Сёму в прямом эфире. Сёме это не понравилось, но на следующий день он не поленился ознакомиться с комментариями. Один из них запомнился ему своей комплиментарной сущностью — «Кто этот залетный Пьер Ришар?»
У Бори завязался диалог с клиенткой — вдовой с голосом Ингеборги Дапкунайте и повадками волчицы. На первом ужине она читала ему собственные стихи: «Твой фаллос — это елка, ее не наряжу я. Гоню тебя поскольку я не терплю буржуев!» Стены унизывала абстрактная живопись, в том числе и портрет Маяковского в стиле Энди Уорхола, но с лицом, перечеркнутым желтым крестом.
Рассказывая об этом свидании, Боря упивался произошедшим, а Сёма ржал в голос по телефону.
Оба мужчины вышли на пик новой фазы — из них перло тепло, но возвращалась пустота.
— Не хватает… наших, — сформулировал Боря.
— Ага! Тех, кто умел молчать, не превращаясь в образ, — согласился Сёма.
Опять подкаст
Тогда они решили вернуться к подкастам. Естественно, новый эпизод назывался «Женщина в тебе». На этот раз герои провели его на крыше коворкинга, где в том числе сжигали свои старые носки, выкрикивая: «Мы больше не подавляем эмоции!»
После неудачного подкаста Сёма в слезах признался другу, — я хотел просто любви, а сделался протопластическим овощем с внутренним ребенком.
Боря утешал:
— Мы с тобой в одной лодке, брателло! Считай, что мы — две горошины в стручке самосознания.
Они начали понимать, что осознанность совсем не лекарство, а лишь форма горя, выведенная в свет.
Даешь Пруста и Евровидение!
Однажды, по совету модного критика, они отправились в уютный ресторанчик на Патриарших. За столиком из латуни с позолоченной кромкой их ждали хозяин, знаменитый Глютенков, сверкавший лысиной и яркими семитскими чертами, и управляющий, которым оказался уже известный читателю В. Ресторанный.
— Господа, — сказал Глютенков, перемешивая в прозрачном сосуде концентрированную чачу с лососевой строганиной, — мы живем в эпоху гастрономического лицемерия. Никто больше не ест. Все только декларируют. Гурмэ-кулинария умерла с приходом молекулярной кухни!
Неестественно бронзовые мышцы легендарного Ресторанного перекатывались под чапуринской безрукавкой. На боку висела вечная нелепая барсетка, просочившаяся в постмолекулярное пространство из прошлого десятилетия. Он кивал.
Сёма и Боря сидели напротив, слегка выпучив глаза. Они согласились на встречу, потому что им срочно нужен был мужской авторитет, не приклеенный к психиатрии, инфоблогу или скандинавской мифологии.
— Вот ты, — ткнул Ресторанный вилкой в Сёму, — ты когда последний раз ел лосося по-человечески? Не в вакууме, не под мантрой, и не за рулем. А вот так — с солью, с вином, с терпким грехом?
Сёма вздохнул.
— Я… ел суши с маракуйей неделю назад.
— Вот именно! — рявкнул В., — Это — не пища. Это — компромисс!
В. достал из барсетки крошечный блокнот.
— Я записал, почему вы несчастны. Позволите?
Герои одновременно кивнули.
— Первое: вы боитесь женщин. Второе: вы не читаете Пруста. Третье: вы едите мяту, когда нужно поглощать мятеж!
Боря, не сдержавшись, расхохотался.
— И что нам теперь делать? — спросил он.
— Первым делом — съесть ризотто с костным мозгом. А затем, — и тут глаза В. затянуло едва различимой теневой поволокой, — Признать, что вы по-прежнему любите их. Только теперь — в их отсутствие!
Официант принес сырную тарелку. Глютенков щелкнул пальцами, и разлил в их стаканы отвратительно выглядящую густую жижу.
— А теперь, братья мои, посмотрим немного Евровидения и сольемся в танце одиночества.
Спустя час четверо пьяных мужчин танцевали под постироничный поп в полупустом баре. Но это не символизировало никакого катарсиса. Только ночь, только Москва, только пустота, которую никто не заполняет, даже сыр и ризотто.
Опоздавшие
Москва. Поздняя осень. Воздух будто просеян через алюминий. В небе серый холод, а в лужах отражения утрат.
Света и Маша стоят у двери знакомой квартиры. Ключ поворачивается плавно, как в замедленной съемке. За спиной остались Ереван, громкие аплодисменты, бизнес-планы и восторг новых горизонтов. Перед ними лежало прошлое. Или то, что от него осталось.
Дверь распахнулась в тишину, в легкий запах апельсинов и чабреца. И еще — дом изменился. Он был совсем не тем, который они покидали.
На кухне Сёма. В переднике, без рубашки, в ухе белеет наушник. Он жарит сырники и напевает под нос что-то из Дельфина. На плече у него мука. В руке венчик.
В гостиной Боря, в очках, перед ноутбуком, вникает в какие-то графики. На экране цифры, диаграммы, новая реальность. Он не смотрит на вошедших. Он работает.
На столе между ними аккуратно сложенные бумаги. В центре — обложка папки:
«РАЗВОД. По обоюдному согласию, без суда. Подписаны.»
Рядом два полупустых бокала красного вина. Никто не говорит. Есть фоновая музыка, но тихая, как в массажном салоне.
Женщины стоят в дверях. Наблюдают. Не форсируют. Мужчины поднимают глаза. Мгновение и молчание разрастается. Никаких сцен, никаких обвинений, никаких «где ты была?». Только один, крошечный кивок от Сёмы. И сухое: «Привет!»
Маша шагнула вперед и остановилась. Света посмотрела на стол. На документы. На мужчин — они вне нужды и вне зависимостей. Они уже не бывшие мужья. Они люди, и это страшнее.
Маша открыла рот, решив сказать что-то важное, смешное или победное.
Но не смогла — звук, так и не родившись, остался внутри.
Света тихо сказала:
— Уже поздно, да?
Боря не поднял глаз. Только кивнул, едва заметно.
Женщины развернулись. Закрыли дверь. Торопливо. За порогом Маша неожиданно побледнела, охнула — и согнулась в три погибели, обхватив живот, — ее выворачивало на каменный пол. Света остолбенело уставилась на подругу, придерживая ее за плечи. Когда Маша успокоилась, Света спросила:
— Радость моя, ты что, залетела?
Маша устало кивнула.
— От кого из них? — продолжала Света.
Маша покачала головой и развела руками:
— Я не знаю…
Мысль, фантасмагоричная и болезненно-ясная, пронзила ее:
— Ты знала обо всем… и осталась моей подругой?
На лице Светы не было ни осуждения, ни упрека — только сочувствие. К себе. К Маше. Ко всему, что было утрачено и неожиданно возникло между ними.
— Конечно! Это было несложно.
Она чуть улыбнулась.
— Ведь мы все… опоздали.
Эпилог
За окном шел первый чистый снег, пытаясь запеленать улицы в стерильную тишину. Обруч, сжимавший с утра виски города, ослабил свою хватку…
Игорь Литвак
Родился в 1969 году в Ленинграде. Учился геологии и бизнесу. С детства был неравнодушен к литературе. В 2017-м году в издательстве «АСТ» вышел его дебютный роман «Циник».
