* * *
Варшава, спи. Укройся ноябрём
перед камином мокрого неона,
с дождём глотая свой вечерний бром,
как седенькая пани. Так ворона,
уснувшая под сенью буквы «эн»
рекламы фирмы «CANON», укрывает
ворчливый клюв за перьями и знает,
что жить ещё и жить у этих стен,
у этих древних, над вокзальным гамом
витая отражением листа,
кружащего по площади.
И дама
в колодце католического храма
тоску окликнет именем Христа
и руки сложит так: ладонь к ладони.
Ты — птица или женщина? Молчи.
Ты слышишь — в переходах скрипачи
проснулись и заплакали спросонья.
Пшепрашем, пани. Там звезда горит —
к востоку ближе. Снятся небылицы.
Качаются в два ряда фонари
вдоль улицы в глазах у серой птицы.
И первые цветочницы — следы
по снегу, точно вечные занозы —
на бледный мрамор красные цветы
выносят, как покойника выносят.
А вечером — печальным печенегом,
с горячим пивом в маленькой пивной —
припомню где-то читанное мной:
«Варшава плачет розами и снегом…».
* * *
Лёжа в телеге, смотришь на звёзды, маешься гриппом.
Псы понимают прелесть неволи. Псы да скитальцы.
Пишут колёса пыльные строки стуком и скрипом.
Жёлтая кожа, жёсткие губы, хрупкие пальцы.
Что там таится, тает за дрожью сонных коленей
немощной страсти старого мира к юному веку?
Смотришь на звёзды – и умираешь без сожалений,
точно заходишь прямо в одежде в жёлтую реку.
В пахнущей солнцем, рисом и потом пачке юаней –
капля свободы, проданной утром с аукциона.
Может, и хватит на предоплату вечных скитаний
в собственном небе от подбородка до Ориона.
Письмо
поскольку ПИСЬМО на которое не был получен ответ
есть половина письма и не более да или нет
поскольку я услышал ДА сделай скользящий шаг
и оставь за спиною имя неважно яков ты или жак
поскольку ИМЯ не вскроет сути вещей
оно весьма бесполезно для всякого живущего вообще
поскольку полезность ЖИВУЩЕГО в принципе трудно определить
умри пожалуй или останься пожалуй жить
поскольку и то и другое по сути ФАРС
то жизнь это флаг на мачте имя которой фаллос
поскольку в нашем случае флаг неоднозначный троп
он завершает себя когда накрывает ГРОБ
поскольку гроб отправление запечатывает которое смерть
логично что новорождённого тоже кладут в КОНВЕРТ
поскольку младенца наделяют именем но не умом
он лижет грудь как марку оплакивающую ПИСЬМО
поскольку письмо на которое не был получен ОТВЕТ
суть половина письма и не более да или нет
поскольку я услышал НЕТ сделай скользящий шаг
* * *
Окраина всего. Игра во всём.
Ничей с ничьей — сидим и молча пьём
надежду, растворённую в бальзаме.
Медовый, саркастичный, как самшит,
мой пересмешник сам себя смешит
опасными чужими голосами.
Он видит то, чего не вижу я.
Чего боишься ты. И нам, моя,
в каком-нибудь вчерашнем Коктебеле
друг друга ждать в отсутственных местах,
на тропках слёз, распятых на перстах
когтистых снов кошачьей колыбели.
Иная жизнь. Иная степь. Укор
прекрасных уз сплетается в узор,
тебе напомнив руки постояльца,
с которым было так легко вдвоём
передавать лучи из дома в дом,
из пальцев в пальцы.
* * *
В столице не найдётся уголка,
к которому бы вместе нас вело.
Британская холодная рука.
Испанское горячее стекло.
И потому-то, что ни говори,
словам не отразиться в зеркалах,
пока тоской обвенчаны внутри
свободный голос и невольный страх.
Молчания не в силах уберечь,
бесплодно ищут новое жильё
моя смешная сбивчивая речь
и тихое смятение твоё.
Британский не уместится покой
в испанскую дорожную суму.
Кричит кораблик над ночной рекой —
и ночь не откликается ему.
* * *
…и вновь скороговоркой тишина
бросает этот мир тебе под ноги,
и тени гонит быстрая луна
над алтарями, но уже не боги,
а люди — просыпаются в огне,
во тьму раскрыв испуганные блюдца,
не понимая — в небе или вне,
под небом, их заставили проснуться,
на плечи натянуть измятый лён
и понимать дрожащими руками,
что жизнь еще не кончена, что звон
чужих календарей бежит кругами
еще не к нам, и так огромен путь
до смерти, до свершения, до точки
в конце строки, что нам не повернуть
и не пройти его поодиночке;
переплывая Стикс в одном гробу,
добравшись вместе до седьмого круга,
благодарим прекрасную судьбу
за то, что мы не поняли друг друга,
за то, что ночь отчаянно длинна,
за то, что псы не спущены со сворки,
и всё не прекращает тишина
испуганной своей скороговорки…
Песня о любви и бухгалтерии
Уже была черёмуха. Теперь
Москва боится заморозков, Тверь
в ночное небо смотрит из колодца,
Европа бодрствует, и счёт потерь
неведомым учётчиком ведётся.
Стучат костяшки, прыгает луна,
как лезвие в руке у пацана,
рисует натюрморт в оконной раме.
И ночь. И скучноглазая шпана
роится под слепыми фонарями.
Плетутся строки, плавает металл
у самых глаз. И, завершив овал,
кивнув — разлука выше, чем разруха —
меня прикончит деловитый галл
неровным росчерком в графе гроссбуха.
И музычка на девяти ветрах
дрожит, пока с усмешкой на губах,
в ночном ларьке разменивая сотню,
проходит некто в грубых башмаках
и нимбом освещает подворотню.
* * *
Вот мы и не увиделись. За лето
засохло всё, что требовало влаги.
Сезон ресниц. Стрельба из арбалета
в бочонок из-под выпитой малаги.
Полёт на наконечнике. Гитара
в холодных пальцах. Вспышка кокаина
и гонка на взбесившемся «Камаро»
из джунглей в горы, вверх по серпантину.
И море. Пахнет порохом и сеном
от партизанской ржавчины и стали,
от ночи у старьёвщика на сером,
когда-то разноцветном одеяле.
Прости. Немного слишком откровенны
желания и действия. На марке с
почтовым штампом — профиль Картахены.
Проси. Тебе воздастся. Это Маркес.
И это — одиночество. Беглянка,
монахиня, хранящая за крохи
любви чужую память, точно склянка
с водой из доколумбовой эпохи,
возьму тебя у терпеливой пыли,
войду, огнём и осенью наполню.
Ты говоришь, мы были вместе? Были.
Наверное, мы — были. Я не помню.
* * *
Светает. Океан перебродил
и двинулся в предгорья — вал за валом.
Движенье рыб. Движение светил.
Такая мощь в неспешном, небывалом,
неумолимом празднике воды,
что даже вихрь, косматые следы
несущий вдаль по черепашьим скалам,
притихнет и пополнит легион
гранитных волн.
Я жду восхода. Кончик языка
скользит по раскалённым альвеолам,
лицо обезображено тяжёлым
скупым восторгом, злая тьма зрачка
затягивает радужку — похоже
на полный цикл затмения, на дым,
на стыд, на крик, на угольный мешок…
Ведя сухими пальцами по коже,
я сдерживаю яростный смешок.
Забавно то, что ты меня таким
пока ещё не помнишь. Хорошо,
что ты — не помнишь.
Играет Бах. Пылает кровь. На помощь
небесным скрипкам, воспевая полночь,
приходит нежный утончённый ад
порочного барочного гобоя.
Пифагорейский музыкальный ряд.
Пылающее рвётся в голубое,
и птицы в небе страшно говорят,
и эти капли алые горят,
горят на пенном лезвии прибоя.
Уходят люди — вверх по склонам гор.
Торжественно и горько. До минор.
Качнутся плети высохшей лаванды,
мяукнут ставни, прогоняя сон.
Ныряя под лиловые гирлянды,
ты босиком выходишь на балкон
и видишь, что рыбацкому посёлку
осталось жить, от силы, полчаса,
что бестолку молиться втихомолку
и прятать слёзы, глядя в небеса,
что смерти нет, что ты опять умрёшь,
когда-нибудь, сегодня, и родишься
когда-нибудь — сегодня? — прорастёшь
проклюнешься, протянешься, продлишься
в чужом прекрасном теле, что другой
начнётся ритм, и отворится дверца,
где вечно бьётся космос, точно сердце —
непостижимый, жадный и тугой.
Я молча наблюдаю за тобой
и помню, что, примерно, через двести
коротких лет вернётся этот сон.
Всё повторится: океан, балкон,
предчувствие утраты, Бах, прибой.
Ты будешь рядом. Мы не будем вместе.
Таков закон.
Свершилось. Тоника, субдоминанта — кода.
Сырой настил, больничный запах йода,
обломки скрипки, пара чёрных слив,
морской травы подгнившие волокна…
Отсюда, светлая, нет выхода. Прилив
стучится в окна.
Андрей Ширяев
(1965-2013) Родился в Казахстане (Целинограде, ныне Астана), окончил школу экстерном в 15 лет. Учился на журфаке Уральского государственного университета, затем поступил в Литературный институт им. А. М. Горького в семинар Юрия Левитанского. После смерти мастера оставил учебу. Был разносторонним человеком — работал артистом филармонии, журналистом, звукорежиссером, редактором компьютерных изданий (включая журнал Hard’n’Soft) и веб-мастером юмористических ресурсов. Писал фантастику и боевики под псевдонимами. В 2002 году переехал в Эквадор, где прожил последние 11 лет. В Эквадоре руководил собственным эко-отелем в джунглях Амазонки, создал международный литературный конкурс для фантастов. Автор пяти прижизненных стихотворных сборников, публикаций в журналах «Арион», «Дети Ра», «Футурум АРТ» и др.
