Рассказ
1
Фаина сразу все разглядела и поняла. Ведь ее отец был знаменитым орнитологом, славившимся в научных кругах своей наблюдательностью. Да и сама она с детства присматривалась к птицам, много чего знала о жизни и поведении ворон, голубей и синиц. Однажды, еще школьницей, Фаина украдкой вскарабкалась на письменный стол и вытащила с верхней полки отцовской библиотеки увесистый том в потрепанном сером переплете. Через час она уже до мелочей была осведомлена о спаривании галок. Через год она разведала много чего о человеческой близости. После ей приходилось уточнять лишь детали и ощущения, а также осваивать некоторые необязательные последствия. Теперь, в свои тридцать, Фаина прищурила глаз и безошибочно узнала особую сизую вуаль на личике Ирмы. Как если бы на голову фарфоровой статуэтки накинули пыльный шифон, от которого с каждой минутой нарастает удушье и легкое головокружение, придающее окружающему неустойчивость.
Фаина бессовестно заглянула в глаза не единственной и не самой любимой подруге, как мельком заглядывают в графин или в лабораторную колбу, чтобы убедиться. И она убедилась: все именно так. Во влажных зрачках — затаенный, мечущийся страх угодившей в западню. Фаину невозможно было провести оживленным рассказом о конвертах для приглашений. Или расспросами насчет аренды кабриолетов для свадебного кортежа. Белое, белое, белое. Чистая и нетронутая белизна бумаги. И все же — ни лайковыми перчатками, ни заколками с флердоранжем, ни крепдешином, кружевом и голубями, выпущенными в небо, нельзя было отвлечь Фаину от главного. Она уже несколько минут сидела, отодвинув тарелочку с пирожным и высокий стакан с горячим шоколадом, который остывал и становился приторной жижей. Выпрямила спину до хруста позвонков — подобное напряжение всегда придавало ей чуткость и точность тщательно сфокусированного прибора.
Фаина отлично знала о преподавателе испанского, который иногда звонил подруге, а потом неожиданно пропадал на неделю, на месяц. Знала и о сокурснике, который все же уехал на стажировку в Швецию или куда-то там еще, но по-прежнему иногда писал Ирме за полночь, намереваясь длить это тоненькое капроновое чувство без обязательств, без обещаний. Фаина прищурилась, безжалостно всмотрелась в заострившееся, встревоженное лицо и убедилась: Ирма не беременна. А потом, сквозь сизый шифон, прочитала, что это не сердечное ранение какой-нибудь из неоправдавшихся иллюзий. Нет, на лице подруги без сомнения был так знакомый Фаине морок тщательно скрываемого отчаянья и удушья. Холодок совершающегося пророчества, оторопь прикосновения к судьбе. И тогда уж окончательно ничего не надо было объяснять о тревоге помолвленных, о завороженности угодивших в свадьбу.
Фаина навсегда запомнила, как школьным летом, в наплывающей сини дачного вечера часто слышала сдавленные всхлипы соседки. Муж бил ее каждый день, бессловесно зверел по пустякам, хватал рулон кальки для выкроек и колотил, колотил, выбирая для ударов скрываемые платьем бедра, прикрытые резиновыми сапогами лодыжки. Однажды Фаина все же отважилась, пробралась сквозь мелкий моросящий дождик под яблонями соседского сада и заглянула в темное низкое оконце их дачи. Всмотрелась сквозь тюль и увидела там только тьму затаившегося дома. А потом, кажется, услышала сдавленные рыдания соседки, безвыходные всхлипы, полнящиеся синей судорогой судьбы, как будто в покосившемся фанерном домике никогда не было и не будет ни дверей, ни окон. Как будто западня совместной жизни будет длиться вечно, в повторяемости вспышек его гнева, глухих точных ударов, саднящих кровоподтеков.
Фаина пропускала мимо ушей рассказ Ирмы о погоне за платьем. За свадебным платьем, соответствующим воображаемому с детства платью-мечте, платью об идеальной любви, мечте с балетным кринолином капустной белянки. Ничего Фаина не хотела знать о погоне за облачением на один день, суетливо охотясь за которым, на самом деле так легко убегать от саднящего окончания девичьих грез, так легко спасаться от утраты ожиданий новой весны. Искать платье и на самом деле бежать навстречу неизвестности, без дверей и окон. Серая вуаль медленного и неукротимого воплощения одной свадьбы, как одной единственной смерти, или одной из нескольких предстоящих смертей, но все равно губительная для неуловимых, не всегда оправданных ожиданий. Кружить по салонам города, спешить под мелким дождем. Нетерпеливо барабанить костяшками пальцев по щитку равелевское болеро, пропускать толпы на светофоре, не встретить в очередном салоне свое единственное с детства платье с невесомой юбкой-безе и жестким тутовым корсетом. А болеро нарастает, оно все громче и четче, грозно вовлекает в воплощение, в приближение заветного дня. И на лице Ирмы сияет фальшивая улыбка и сереет мертвенная маска птицы, угодившей в свою свадьбу-судьбу.
Вот почему Фаина без предисловий перешла к делу. Отбросила условности, весь этот этикет тактичного словоблудия двух неблизких подруг. Она умолкла, перестала слушать, прекратила воодушевленно кивать. Потом уткнулась в набитое, звякающее и хрустящее нутро бирюзовой сумки. И очень скоро, величественным жестом герцогини, предполагающим подчинение, извлекла оттуда и пододвинула Ирме через стол сиреневую визитку. Один из учеников ее отца, такой смешной, немного похожий на клоуна, а на самом деле подававший большие надежды молодой исследователь лебедей, которому пророчили большое будущее, вдруг, как-то поспешно и целеустремленно поступил на вечернее отделение медицинского факультета. Экстерном прошел обучение за три с половиной года. И, кажется, уже тогда начал усовершенствования, получил грант для создания нового поколения титановых имплантатов. Фаинин отец хмуро промычал однажды, что этому парню еще не раз повезет. И чуть тише добавил: «Потому что у него светлая голова».
«И теперь нам с тобой можно немного подправить ситуацию. Просто подстраховаться, чтобы восстановить обратимость, понимаешь? — пробормотала Фаина, — Нет-нет, ты, пожалуйста, не волнуйся, мы ничего не нарушим и никого не спугнем. Ни одна живая душа никогда не узнает, даже не догадается».
Пропела вкрадчивым голосом старшей сестры. Чуть настойчивее подтолкнула Ирме визитку — тоненькой когтистой лапкой между блюдечком и чашкой. А к этому прибавила жестче, с незнакомой настойчивостью, не предполагающей обсуждения: «Операция займет от силы сорок минут, под местным наркозом. Обратимость вернется. У тебя всегда будет выход. А розы вырастут сами, вот увидишь. И, конечно, не прикидывайся — ты отлично понимаешь, о чем я».
2
После похорон жены дедушка Савелий ходит на кладбище каждый день, вот уже три года, так говорили его соседки-дачницы. Не пропускает ни дня, уверяли они, ни одного дня, включая выходные и праздники. Обычно он отправляется туда после позднего обеда или ближе к вечеру, чтобы дождаться наедине с тишиной захода солнца — вот такая любовь.
Они прожили вместе сорок один год и теперь каждый день, в один особенный миг, будто все же осилив, будто очнувшись от оторопи, в которую обернулась жизнь без нее, дедушка Савелий решительно хлопает себя по коленям. Чуть трясущимися костлявыми руками прилаживает на дверь домика ржавый замок. И усердно шаркает к своей единственной — по тропинкам, тротуарам, велодорожкам, а потом уж по кромке шоссе, придерживая кепарик, чтобы ветхий головной убор не сдуло настойчивым ветром проносящихся мимо фур и автобусов.
Давным-давно разгадав эту привычку дедушки Савелия, соседки не считали его ежедневные походы на кладбище заскоком или чудачеством, а принимали с молчаливым и уважительным пониманием. После всего, что произошло, после ее долгой болезни и той последней зимы, когда он один пытался ее выхаживать, ему и теперь необходимо побыть одному, помолчать с той, которая всегда была рядом, среди тишины соснового парка, среди бесшумного листопада редких осин кладбища.
Соседка справа была уверена, что ежедневные свидания — особый ритуал воспоминаний и стыдливых старческих слез. Дедушка Савелий не возражал. А на сдержанные советы соседки слева, которая упрашивала не мучить себя, а лучше все-таки съездить к сыну или пригласить внучку на лето, он лишь грустно покачивал головой. Вряд ли эти румяные добродушные дачницы догадывались, что каждый день он на самом деле убегал от стен с узорами обоев, в которые мелкими бобовыми корнями вплеталось множество минут и слов. Мелкие корешки минут, цепкие усики-слова держали его так крепко в горестной растерянности. Ведь это теперь и была его единственная жизнь. Но дедушка Савелий все равно справлялся, решительно хлопал себя по коленям, на некоторое время освобождался из паутины прошлого и все-таки убегал подышать смолистым закатом, мокрым песком и хрустальными капельками, свисающими с веток сосен.
Каждый день дедушка Савелий спускался по деревянной лесенке, жевал песок шажками, пыхтел к сухому дереву, которое умерло, упало и с тех пор служило дикой скамейкой, обросшей по краям кустиками облепихи и гербарием сухих трав. Дедушка Савелий, морщась, кое-как присаживался на посеревшее от дождей бревно. Укладывал кепарик на колено. Обозревал пустынный берег. Заглядывал вдаль моря, где ниточка ртути тянулась, неуловимо мерцая, темнея до антрацита по краям.
Никого в целом мире не касалась правда: каждый день он приходил на берег моря и с радостью забывал здесь обо всем на свете. Убегал отовсюду, бессовестно переставал думать об умершей жене, выпускал из памяти сына и женщин, среди которых этот парень окончательно заблудился, больше не ждал звонка от двух закадычных приятелей из ремонтной мастерской. Смотрел вдаль, неожиданно вытряхнув из себя всю случившуюся жизнь, будто опилки из нутра игрушечного вельветового медведя. Только упоительная, почти недозволенная прозрачность вечернего воздуха. Только уходящий вдаль песчаный берег. Переливчатая, свинцовая гладь вод, проникающая в душу анестезией. И солнце, которое вот-вот качнется и беспрепятственно покатится на закат, каждый раз незаметно вытягивая, вызволяя вслед за собой из широкого морского рукава ночь. Дедушка Савелий смотрел вдаль, ненадолго осмелившись видеть только волны, только неторопливые парочки, прогуливающиеся в обнимку по мокрой полосе песка. А потом снова начинало простреливать и саднить в левой лопатке. Он поеживался, морщился, пытался найти положение, чтобы не чувствовать нарастающее неудобство. И каждый раз в спине начинало тянуть, отвлекая его от созерцания волн, а потом и вовсе заставляя опомниться, устыдиться, кое-как приподняться и скорее возвращаться назад.
3
«Операция Мендельсона длится около часа. Под местным наркозом производятся два вертикальных надреза, не более полутора сантиметров каждый. Топографически они располагаются на уровне ости, вдоль медиального края лопаток», — вежливо объясняла администратор клиники.
Ирма завороженно наблюдала руки этой женщины. Ухоженные, моложавые, с аккуратным лиловым лаком на ногтях. Дизайнерское кольцо с тремя полудрагоценными камнями. Еще одно широкое кольцо из белого золота — обручальное или просто, на память, для красоты.
«Немного расскажу об имплантатах, а точнее — о «крыловидных имплантатах Мендельсона». Их нужно выбрать заранее. В ассортименте продукция трех крупнейших фирм-производителей. В зависимости от материала и свойств цена колеблется, но я бы посоветовала простое и проверенное, средней ценовой категории. Я потом подчеркну в буклете. Стержень крыловидного имплантата погружается в разрез на глубину не более трех миллиметров. В зависимости от производителя и от свойств материала заживление происходит в течение двух недель. Крыловидная часть надежно фиксируются к лопатке специальным лейкопластырем на срок до двух месяцев».
Ирма поежилась, вспомнив, как прошлым летом, в разгар июля, по залитой солнцем улице трусила кошка. Чуть пригнувшись к тротуару, серая пятнистая кошка бежала по брусчатке, потом торопливо пересекла трамвайные пути. Она тащила в зубах крыло голубя. В золотом/солнечном воздухе, перемешанном с пыльцой, жарой и пылью, это сизое, чуть раскрывшееся крыло смотрелось, как страшный дар. А еще — как нечаянно явившееся на глаза предзнаменование, подробности и смысл которого не хотелось знать.
«В клинике осуществляется стационарный послеоперационный контроль заживления, — новая информация захлестывала Ирму отблеском ртути и серебра, — Я бы порекомендовала показываться каждый день. Потом будет достаточно приезжать раз в неделю. В комплект услуги входят два анализа крови, микробиологическое исследование, биохимический анализ экссудата после снятия швов. Осложнения случаются крайне редко. Вы же наверняка обратили внимание, что за последние годы трансплантация органов и тканей шагнула вперед. Поэтому бояться не надо. Клиника дает гарантию на три года».
Администратор, знавшая наизусть невидимый буклет операции, которую никогда не рекламируют в женских журналах, а в закрытых сообществах называют не иначе как «крыльями обратимости», чуть наклонила голову. Невысокая, белокурая, она умело скрывала за съехавшими на нос очками накопившуюся за неделю усталость. Не дождавшись ответа, не прочитав по лицу Ирмы ничего определенного, она продолжила с едва уловимой рекламной настойчивостью: «Взвесьте все за и против, хорошенько обдумайте, у вас есть несколько дней. А чего думать: вы заручаетесь обратимостью на ближайшее десятилетие, можете спокойненько двигаться навстречу судьбе и свадьбе. Крылья надежно фиксируются специальным лейкопластырем к лопаткам. В крайнем случае, пластырь можно поменять, контролируя излишнюю подвижность и активность крыла. Очень важное уточнение: никто из гостей ничего не заметит сквозь свадебное платье, тем более, если будет фата. Ваш избранник ни о чем не догадается. Очень скоро он ко всему привыкнет. А со временем, но это уж забегаю вперед, он вообще перестанет замечать какие-то там крыловидные подробности. Просто не будет видеть, что там у вас за спиной. А вот фату я бы посоветовала подбирать уже после процедуры. К тому же, вы всегда можете накинуть на плечи пелеринку, меховое болеро. Ах, болеро-болеро, не правда ли, подходящая мелодия для объединения двух личностей, двух судеб в одну? Думайте, девушка, у вас еще есть время. На всякий случай, давайте условимся: созваниваемся в четверг, в первой половине дня».
У этой женщины были сладкие, навязчивые духи. Цитрус и сирень еще долго преследовали Ирму, возвращали ее мысли к обратимости, к пластырю, фиксирующему на лопатке крыловидную часть имплантата. Сирень, цитрус, мед, солнечная паутинка. Кошка, бегущая по улице с крылом в зубах. Ирма уже предчувствовала оледененную анестетиком щекотку неглубоких надрезов. И спокойствие притаившихся за спиной аварийных крыльев уже казалось ей необходимым. Неминуемым.
4
Над морем дрожало пронзительное и прохладное небо. Неохватно голубое, рвущееся в грудь бескрайним изумлением. А под ним умиротворенно струились к берегу мелкими грядами синие и сизые волны. Дедушка Савелий, как всегда, до конца не верил в это бескрайнее прохладное пространство. Растворившись в мгновениях берега и волн, он с удовольствием щурился по сторонам и украдкой наблюдал редкие прогуливающиеся у моря парочки. С деревянной лесенки выкатилась девочка в синей юбке, обшитой по подолу чем-то сверкающим. За ней по песку звучно шаркал квадратный отец в кожаной крутке. На широкой полосе безлюдного пляжа возникла блондинка в синих сапогах, на каждом шагу старалась поймать рвущийся в солому волос ветер. Дедушка Савелий отвлекся на шамкающую и шуршащую музыку шагов по песку, следил за бегом девочки, приглядывал за тем, как она приседает за камешками, ракушками, выброшенной на берег медузой. Дедушка Савелий засмотрелся на далекую, ускользающую за горизонт баржу и не заметил, как перед ним на берегу по неведомому мановению развернулась сцена.
На фоне моря и песка возникли два подвижных человека в черных куртках и принялись метаться среди двух сумок и большущего чемодана. Быстро установили на песке черные массивные треноги, и уже щедро выпускали в воздух над морем снопы бархатного дыма. Дым расползался по сторонам, клубился шифоновым шлейфом, выстилая небо и обволакивая фиалковой лентой обнявшихся молодоженов. Платье-мечта с пышной балетной юбкой, платье об идеальной любви заполнило белизной все бескрайнее пространство. Невесомая парча лепестками вспрыгивала на ветру, когда невеста, позируя фотографам, исполняла на фоне берега и неба лебединый танец свадебных объятий. На каждой фигуре танца она делала осознанную остановку, создавала статую, подчеркивая непостижимое изобилие этого дня. И все же, позируя для семейного альбома, составляя письмо в будущее, невеста немного увлекалась самим танцем. С упоительной легкостью приплясывала, утопая в своем долгожданном белом торжестве. Тоненькая фата трепетала и поблескивала на ветру над песком. Фотограф запустил вторую шашку. По берегу поплыл бархатный синий дым, укутывая жениха и невесту, будто фигурки свадебного торта, в струи клубящихся васильковых лепестков, завитков и орнаментов.
Ирма исполняла свой лебединый танец, свой свадебный менуэт легко, невесомо. Прижималась к плотному хитину пиджака жениха-Петра и замирала на минуту, на две, навеки. Обнимала его за шею, клала голову на плечо, чувствуя на щеке синтетически-капроновый запах фаты, напоминавший ей утраченный запах школьных лент. От этого будущее распахивалось белым, пронизанным, воздушным. Ирма замирала, успев уловить краем глаза убегающий вдаль берег, дюны, сосны. И вечное, неторопливое, безостановочное шествие волн. Невозмутимый, не прерывающий ни на минуту великий марш моря-времени. Синий дым застилал мягкими бархатными клубками прищуренных на ветру фотографов. Гости, столпившиеся на смотровой площадке, терпеливо ждали и любовались сверху на эту пару, на обряд фотографирования, развернувшийся на фоне моря сиюминутной красотой кино. Ирма легко, по балетному размыкала объятия, заглядывала вдаль, расправляла за спиной фату. Потом она снова прижималась к его плечу, чувствовала горчинку табака и мускатный одеколон, от которого берег и песок начинали медленно уплывать из-под ее новеньких белых туфель. Тогда она поспешно сплетала пальцы, накрепко вплетаясь своей рукой в мягкую теплую руку жениха-Петра. Они вместе летели, танцевали и кружились среди сосен, волн, песка и синего дыма.
Дедушка Савелий никак не мог оторваться, завороженный зрелищем, которое будто и развернулось на берегу для него одного. Поначалу он пытался защититься шутливым ворчанием, но потом все же запнулся, угодил, утонул. И уже начал испытывать особенную свадебную надежду, дурманящую чистоту начала, нетерпение и предчувствие новой главы, новой жизни. Белые парчовые лепестки платья, развевающиеся на ветру, заражали даже его ожиданием и ничем не оправданным обещанием будущего.
Невеста неторопливо меняла фигуры танца-фотографирования. Жених послушно перемещался, дополняя кадр убежденной точностью спины и плеч. Дедушка Савелий, увлеченный зрелищем, окончательно сдался, дал слабину, вспомнил тот вечер, когда они спешили на выставку фотографий. Астра в коротких шерстяных шортиках и шелковистых кашемировых колготках от восторга кошкой прыгнула на софу, прямо в этих своих ботинках с огромными деревянными каблуками. И несколько минут, напевая и хохоча, прыгала на скрипучей софе в каблуках и шортиках, на фоне распахнутого окна, где рассыпался, раскатывался нарастающий щебет и майское ликование пичуг. И все было у них еще впереди, все в самом начале. И свет листвы норовил заполнить собой эту маленькую комнатку и всю их последующую жизнь, без остатка.
И жених-Петр летел над пляжем вместе со своей невестой, полностью ей покорившись. Жених-Петр летел, сцепив и сомкнув в нерушимый замок ее и свои пальцы. Сдавшийся, побежденный, очень покорный, он изо всех сил старался не думать, что это ведь где-то здесь, совсем рядом, в приморском парке была огромная труба. Петр старался не вспоминать, как однажды приложил к этой огромной трубе ухо, чтобы послушать море. И море ему вдруг шепнуло кое-что в тот день, прямо из своих глубин. Жених-Петр сегодня летел между волнами и небом, стараясь забыть, что это ведь было уже давным-давно, в каком-то другом, пусть даже и совершенном времени. Зато он чувствовал легкость. Зато он летел в свое настоящее. Обнимал Ирму. И покорно исполнял вместе с ней танец надежды на счастливую семейную жизнь.
Дедушка Савелий утер ладонью глаза. Море как будто слегка потемнело. Невеста по-прежнему невесомо и упоительно меняла фигуры танца. И тогда он вновь почувствовал знакомую щекотку, а потом стягивающую, ноющую боль в левой лопатке. Поморщился. Поспешно приладил на голову кепарик. И через несколько минут уже шамкал шажками по берегу, в последний раз на память оглядывая молодоженов, чуть заметно качая головой самому себе. Судя по твоему легкомыслию, милая, — добродушно шевелил он сухими губами, кое-как взбираясь по деревянной лесенке, — в клинике тебе тоже не сказали главное. Ведь не все до конца говорят нам врачи. И об этой операции скрывают кое-что важное, милая. И не потому, что считают это незначительным, а совсем по другой причине. Ты сама подумай: свадьба, медовый месяц, нежность, объятия, первые годы вдвоем, — все это не проходит бесследно. Организм человека такая хрупкая и необъяснимая вещь, милая. Пережитое оставляет свои последствия. Что-то меняется в крови от этой нежности, от этой свадьбы, от этого меда. Наверное, как теперь пишут в газетах, снижается иммунитет, возникает привязанность, а потом привыкание. Развивается зависимость от всей этой любви. Организм поддается, слабеет, изнашивается, вот почему в итоге до конца приживается только один имплантат. А на месте второго со временем останется едва различимый шрам. Шрам Мендельсона. И никакой обратимости не будет, никакого выхода на самом деле не существует. При любых усовершенствованиях. Если это настоящая свадьба, а не какая-нибудь фальшивка по расчету или от скуки. И ты тоже, милая, никуда не улетишь из этой судьбы. И я тоже никуда не денусь, даже убежав к морю. Потому что всегда приживаются два крыла обратимости, только два аварийных крыла — на двоих.
Улья Нова
Писательница, поэтесса. Автор квартета магических московских романов: «Инка», «Лазалки», «Как делать погоду», «Собачий царь». Дипломант премии им. Исаака Бабеля. Финалист премии им. Марка Алданова. Стихи, новеллы, романы переведены на латышский, английский, японский, болгарский, белорусский. С 2015 года живет и пишет в Риге.
