* * *
Ты видел, с какою надсадой
в базальт ударяет волна
и с шумом валун волосатый
медузой всплывает со дна?
Взорвётся петарда и тучей
на галечник рухнет, и вот
с отливом из пены шипучей
окатыш косматый встаёт
и снова уходит медузой
на дно мезозойских корост…
Не так ли в покинутом музой
поэте прорежется монстр.
А тоже кипел словесами
и вспыхивал, как фейерверк,
но годы окинул глазами —
и то ли прозрел, то ль померк.
Неважно, как гибель зовётся:
успехом иль крахом, но тот,
кто пал, через жертву спасётся.
А что победителя ждёт?
Кто знает… Нет лишних у Бога.
Подумай-ка над валуном,
постой — и отпустит немного,
и, может, ещё поживём.
* * *
– Подай, народ! – летят мигалки,
раздайся, грязь, – навоз ползёт! –
и – как хлыстом огретый скот
(подпаски, пастухи, овчарки) –
он ждёт, пока не промелькнёт
с эскортом, с воем – вот он! вот! –
какой-то ирод в иномарке,
и следом пустота дохнёт,
и, слившись, две провинциалки,
как «О», один откроют рот.
И улетят – на мерседесах
и лексусах – как стая ос,
не иначе возгонка бесов,
а в воздухе повис вопрос:
– пошто? – взмутившийся осадок
отстойных лет, опять они,
они – Ordnung und Kraft – порядок
и сила – требуют: гони! –
пока какой-нибудь урод
не расчехлил гранатомёт.
Везде они – не те, так эти,
и Мегаполис-Полифем,
топыря щупальца антенн,
идёт на всех и ловит в сети,
обшаривая каждый схрон,
поскольку есть ещё и третьи,
а ты – в витрине отражён
меха и кожи – ждёшь, тупица,
в какой бараний мех зарыться,
под чей бы пах – и выйти вон.
Ан – те же зырла, те же лица,
и номеров за миллион:
жестоковыйная столица
или железный Ахерон –
без разницы! – не жди Улисса,
ставь парус, шевели веслом,
ныряй в подземку за углом!
. . . . . . . . . . . . . .
…и хорошо бы отрубиться
и воспарить – хоть под столом…
* * *
…человек одиннадцатого часа,
вскакивающий на подножку отходящего поезда,
расталкивающий очередь в нужную кассу,
выхватывающий (мысленно) нож из-за пояса,
едва почувствует угрозу нападения,
полагающийся на пещерные убеждения,
что псы — друзья, а люди — волки и сволочи,
потому что одни хранители очага, а другие исчадья ночи,
потому что надо же кому-то быть виноватым,
что он ещё там, всё ещё в десятом;
человек одиннадцатого часа,
в пятницу особенно требующий мяса
так же громко, как в остальные прав своей личности,
сам же считая их родом вымороченности,
требующий мяса, давящийся самым жирным куском,
как всегда не в то горло, и так во всём,
требующий, давящийся и вдруг вспоминающий
о Той, в суете забытой, Матери всех, скорбящей,
которой по младости духа давал когда-то обеты,
так что язвой обходятся пятничные обеды,
язвой, депрессией, в лучшем случае неврозом,
ибо к чему не готов он, так это — к внутренним угрозам;
человек одиннадцатого часа,
слушающий вполуха, смотрящий вполглаза,
и не от нерадивости даже или физического дефекта
или потому, что недобрал интеллекта,
а потому, что стал самостроиться — тяп-ляп — на глазок,
а фундамент под ним поплыл и просел в песок,
вот и не знает теперь, за что ухватиться,
может, плюнуть и всё раздать, а самому удавиться;
человек одиннадцатого часа,
я ли, ты ли, сколько нас — целая масса,
знающие-незнающие, туго соображающие,
храбрые по незнанию, безъязыко вещающие
о вещах, о которых не имеем и понятия,
взвинченные неврастеники, а чаще в апатии,
потому что кто виноват, понятно, а делать — кишка тонка,
а и какой Тебе, Господи, прок от тёмного мужика,
в годы бессознательные спьяну крещённого,
полунеграмотного, полупросвещённого,
спешащего из Сызрани в какие-нибудь Милуоки
на симпозиум, чипсами хрустящего по дороге,
про себя решающего, пролетая над безднами,
уравнение с двумя-тремя неизвестными,
не податься ли в Эмираты или лучше в Антарктику,
всё равно куда, хоть в другую Галактику;
Господи, Сыне Божий, Судителе великодушный,
уж такой народец мы, ушлый да недужный,
но проснувшийся однажды для чего-то высшего,
даже не проснувшийся, а поздно спохватившийся,
оступившийся, споткнувшийся и вдруг — как молнией —
оглушённый скрежетом тормозным и гармонией,
или так: обожжённый духовным пожаром
где-нибудь под Дамаском или за Можаем,
слепотой и теменью и — вдруг! — прозрением,
— вам нехорошо? — кто-то спросит с сожалением,
склонившись: — может, доктора? — а, что эскулап,
если… и всё прочее… аще крепок да слаб
выходящий из ступора…
встанет, глазами поведёт,
и не встанет — восстанет:
— я, — очнётся, — тот,
кто гнездилище мерзостей, но милостив Господь,
аз есмь прах, но живой, кто не токмо плоть,
а и дух Его, иже, как в Писании говорится,
живый в помощи Вышняго,
в крове Бога Небесного водворится, —
в крове ли, под кровом, да хоть на чердаке,
но — в Его деснице,
в Его руке;
и глядит человек, старик и дитя, на вас,
на далёкое близкое небо… — который час? —
какая разница, не спрашивай! — который век? —
не спрашивай, говорю! — глядит человек,
ангел ли падший, демон ли немой… глядит и ждёт…
— какое тысячелетье? — плечами пожмёт…
ещё не там, но уже не здесь… не спускает глаз…
и Свет невечерний стоит над ним, хотя день погас…
Олег Чухонцев
Выдающийся современный поэт и переводчик французской и немецкой поэзии, лауреат Государственной премии РФ, Пушкинской премии фонда Тепфера, Пушкинской премии России, премий «Триумф» и «Поэт».
