III место в номинации «ПРОЗА»
Рассказ
1999, лето
Сгорела церковь. Старуха замолчала.
Тяжело ступая опухшими ногами, развязав узел коричневого платка под подбородком, ходила по пепелищу, которое наутро пахло горелым деревом. Мальчишки копались в углях, доставая пластиковые образки, продававшиеся в лавке, и почерневшие цепочки.
Пожарная машина тогда приехала пустой, без воды. Да и тушить уже было нечего. Пока ждали — носили ведрами, передавали из рук в руки, но огонь, раздуваемый августовским ветром, не унимался.
Ветер закручивал листья в маленькие вихри. Рассказывали, что свет, как от лампады, в окошке под крышей горел ярко, пока колокольня, с желтой луковкой и крестом, не обвалилась.
Ахнули. Поохали, причитая о божьем наказании и, конечно, милости, — никто же не помер. Разошлись. А о чем огонек горел — старались не думать, может это она, ну, как её, оптическая иллюзия. Не знак ведь, что живем неправильно.
Старуха решила: «Пока новую мне не построят, обойдусь без слов».
Богослужения перенесли в детский сад, но туда не ходила — брезговала запахами каши и горшков.
Русалка
В пекарне всегда пол был в каплях. Каждый знал почему, но никто не говорил того вслух. Только: «Хлеб всегда свежий, но тиной припахивает, ела? Ела. Васька ходил вчера за крупой, три часа не было, пиструн, просила же читать молитвочку, шоб не проняло. Рот открыл да глядел, пока, как маленького, за руку не увела. Ну привычные, ага, девка хорошая, пусть и, бог видит, со странностями».
Кожа и волосы высыхали, Аня выливала на себя во дворе ведро. Прямо так, не снимая одежды. Собирала шваброй воду с квадратов линолеума, струйки стекали прямо на пол. Зимой вода была ледяная, хоть и стояла в подсобке, молочная кожа покрывалась мурашками, но зато повторять удавалось реже.
Старуха приходила, не пропуская. Утром, к 7, за своим хлебом, пока мужчины и мальчики не собрались смотреть. Съедала что ли целый за день или на сухари сушила. Может, складывала из них стены будущей церкви, этакий макет. Продавщица представляла комнату, заполненную белыми пористыми кирпичикам, и хихикала, щуря серый глаз.
Светской беседы не получалось. Продавщица посасывала мокрый белый волос, глядя на сжатые старушечьи губы и думала: «С собой разговаривает, наверное, когда не видит никто?».
Молчальница быстро протягивала денежку, зажатую между пальцев, так, что продавщица успевала увидеть только желтые кромки ногтей.
Никогда не просила показать как обливается, ничего такого.
Старуха относилась к мокрой с уважением. Еще в школе научили, — хочешь быть здоровым, обливайся. Следы мокрые, а что следы. У девушки — режим.
Вязание
Хозмаг здесь работал только час в день. Какой именно будет час, угадать было невозможно. Приезжий, из летних, однажды, отчаявшись, просидел на скамейке напротив дверей весь день, пока не уснул. Тогда Васия Марковна «открылась» только в три ночи.
Раньше магазин работал как обычно, да и вязала она только одни носки, но когда умер муж, всё спуталось. Родственники пришли навестить вдову и увидели — все яблони и вишни обвязаны желтой пряжей. Марковне работать стало некогда, но лучше никто во всяких железных шпунтиках и финтифлюшках не разбирался. Поселковые терпели, учились жить медленно и с аккуратностью. Если что ломалось, посылали удачливых, родившихся в воскресенье или, на худой конец, на Пасху. Заказывали по многу и сразу всего, собирали с соседей списки.
Когда-то Марковна и старуха были подругами. Ходили в одну школу. То ли благодаря чутью, то ли читая положение звезд, она безошибочно угадывала, когда магазин работает.
Разминая уставшие руки и делая гимнастику для пальцев, хозяйка сидела гордо и прямо, в большом кресле посреди магазина.
Марковна молчание старухи принимала за обиду и обижалась сама.
Старуха тыкала пальцем в нужное и, забрав, уходила. Слова томились в ней, Марковну она жалела, хоть никогда не умела крутить нитки да и замуж, бог миловал, не ходила. Но даже ласковое мычание и хмыканье для себя отменила — а то загаданного не случится.
Тань
Повернуть налево от магазина, зажмурившись, остановиться, подтянуть черный, выцветший от стирок носок в калоше. Пройти тридцать шагов до перекрестка…
— Тань, ну Тань.
Пришлось открыть один глаз и скосить его влево, чтобы второй на увидел расчищенного пепелища, заслезившись.
На липе у дороги сидела почтальонша Таня и курила. Танин муж Вова, сжимая кепку в красной руке, стоял внизу и робко трогал ее босую ногу. Босоножки, раскорячившись, лежали в густой траве.
— Тань, ну Тань.
Молчание старуха уважала, а вот курить — вредить молодому здоровью. Потому подошла, помахивая авоськой с хлебом, пощекотала ступню с маленькими пальцами в облезшем красном лаке.
Таня всплеснула руками. Старуха подхватила выпавшую сигарету и продолжила двигаться к перекрестку, так и не открыв правого глаза. От греха.
Ласточки
Докурив сигарету в две затяжки так, что на губах остался пунцовый след от жирной Таниной помады, старуха повернула налево. Деревянные дома стояли по обе стороны улицы. В голове она, засыпая, повторяла их порядок.
Вот стоит Дом с террасой, таких в поселке было два — желтый и бордовый. С белыми ставнями.
В нем жила та, которую старуха помнила еще девушкой. Та, которая три дня не расчёсывалась, и однажды утром обнаружила, что в ее волосах ласточки свили гнезда. Три дня они стрекотали и звали в свой лес.
Там дочь хозяина Дома с террасой ходила два дня, и вернувшись уже не стала прежней. Сидела и смотрела сверху на поселок. Волосы из светлых стали черными с белыми полосками.
Оживлялась болезная только когда прилетали ласточки. Врачи прописывали витамины — от лесных дел нет других лекарств. А потом померла.
Всё потому что Богу не молилась. Слова растеряла, и нечем стало молиться.
Не как старуха, которая по своей воле от них отказалась, а потому что была растрепа.
Кривоножка
Рядом жила Кривоножка. Так ее за глаза называли в деревне. За тощую фигуру и ноги иксом. Дочь Кривоножки выросла такой же. Кормили девочку капустой как кроликов. Не дай Бог, вырастает толстухой.
Старуха опознавала Кривоножку издалека — из-за белого платка на голове — завивала, красотка Мэри, три свои волосины. Шла в платке в богатый огород.
Говорили, Кривоножка умела делать куколки, чтобы их колоть. Но ведьмы из не не вышло — иголки выпадали из слабых от голода рук, рвали ткань. Мучимый чувствовал одну щекотку. Даже к этому соседка не имела таланта.
Куколок потом продавала на рынке, но брали их только дачники. Тьфу, пропасть.
Лес
Идти к себе не хотелось. Старуха откусила от кирпичика корку двумя верхними зубами, медленно прожевала, и пошла, пошла, мимо домов прямо в лес. Надо кислицы — порвать да с мякишем смешать. А потом с чаем морковным вприкуску. Как бабушка научила, так и делала. А ту — ее бабушка. А ту — не знамо кто.
Лес старуха любила. Из маленьких веток и суровой нитки крутила крестики и ставила, где душа ляжет, хлеба насыпала рядом и приговаривала: «Расти, расти, Богом всех крести». Потом приходила проверить — не выросла ли церковка.
Церковки вырастали редко. То ветер, то собака, то дитя человеческое. Но те, которые вырастали, старуха хранила дома в темной комнате. Приходила иногда посмотреть, но только в щелочку. Не обидеть взглядом пристальным, подойти без уважения. Завянет да рассыплется на кусочки, одни нитки останутся.
Было так однажды. Потом эту нитку старуха обвязала вокруг зуба и дернула. А зуб в лесу закопала. Но из него ничего не выросло.
Камень
В лесу было много больших камней, оставшихся от ледника. Старуха представляла, какледник доставал камни из большой котомки и оставлял их где душа требовала.
Чтобы она, старуха, не лишенная этого, ну, магического мы’шления. Не обиженная Богом. Могла забраться на камень и болтать ногами, отдыхая. Ноги ее в серых пятнах, с сухой потрескавшейся кожей, двигались удивительно легко — раз-два-три. Будто плыла на спине, держась за холодную шершавую поверхность.
Ребенком старуха разговаривала с камнем. Потом перестала — не дело ведь, с неразумными. А теперь просто стало нельзя. Слова, необращенные к камню, щекотали ей нёбо.
Старуха взяла сумку, оторвала кусок хлеба и положила на камень. Неразумный подношения уважал, а любопытства не любил. Лишь бы не обернуться, чтобы посмотреть, пропало ли, нет. Иначе в другой раз поверхность будет горячей, не дотронешься. Камни обидчивы, всякий знает.
Дот
От Войны остались доты. Их старуха не любила. Там всегда было шумно — тени, в посмертии не покидавшие места, такова была их судьба и предназначение, играли в карты и громко говорили о том, что можно было бы сделать иначе.
Они громко приветствовали старуху, и требовали хлеба. Хотя, глупые, не питались, некуда им было питаться.
Один из них жил в соседнем доме. Крестик на груди бывшего человека помнился хорошо. И рука, сложенная щепотью для знамения, и та же, которую он клал ей на талию на танцах. Эта тень всегда молчала, наверное, потому что снаряд попал в голову, или еще почему, не разберешь. Да и о что было сказать. Кончилось, прошло, кислицей поросло.
Старуха теперь не ругалась на них бранными словами, как делала всегда. И не спрашивала зло, чего это они померли, не постарались. Только крепче сжимала выцветшие от времени губы, да покачивала головой.
Река
Выйти к реке, которой всегда боялась — это было для Господа. Бабушка говорила, страх — от дьявола, поэтому надо изгонять его поганой метлой.
Сама бабушка вытянула ее за косу из воды — у берега река заболотилась и заросла кувшинками. Готова была ребеночка поглотить. Но досталась только бабушкина «сандалия». Ничего этого старуха не помнила. Только думала, как это бабушка шла потом по лесу в одной?
Река здесь всегда молчалива — только иногда слышно моторку или проходящий поезд. Иногда, если прийти ночью, можно увидеть, как утопленники жгут костры — всегда мерзнут — и тихо переговариваются. К ним ходить нельзя — не заметишь, как останешься.
К реке старуха поворачивалась спиной. Так и подходила мелкими шажками, бросала из-за спины хлебные крошки. А потом, не поворачиваясь, уходила обратно в лес.
Шишкина гора
Гора не гора, а маленький холм, поросший соснами и мхом. Говорили, художник Шишкин не только в соседнем поселке рисовал, но и сюда приходил — так и появилось название.
С одной стороны горы издавна выкапывали песок для огородов и стройки. В неровной впадине любили играть дети, запрещай — не запрещай, всё одно.
Мелькали белые крылья — ангелы-хранители вытаскивали своих из-под обвалов. Кому на роду написано была «смерть случайная», того могли и не успеть.
На кладбище могилы легко узнавались — их присыпали сверху тем же чистым, молочного цвета песком. Старуха думала — в назидание и для утверждения мысли о божьем промысле.
Лидино
Лес когда-то был лес, а потом парк при усадьбе Лидино — так звали жену графа, который этими землями владел.
Лидия любила дубы, поэтому приказала посадить тут целую рощу. Один дуб ей особенно нравился. Рассказывают, что постаревшая графиня засмотрелась на птиц в его кроне так, что аж рот открыла. Желудь попал в горло, и она чуть не задохлась.
Так обиделась на судьбу и мир растительный, что больше в усадьбу не приезжала, а потом уже и 1917. Видели ее, говорят, в Париже, или где там еще им принято бывать.
А дубы, ничего, стояли. Земля под ними вздымалась холмиками. На каждом лежал камень. Это старуха около деревьев хоронила всех своих кошек и собак, чтобы место точно не потерять. Иногда приносила сюда и чужих — не дело божьей твари лежать у дороги, без упокоения.
Почта
От дубовой рощи легко выйти обратно в поселок, к Почте. Старуха ходила туда исправно. Телефона в доме не было, и больше всего ей нравилось, заплатив за звонок, сидеть в кабинке и слушать сообщения о точном времени.
Над почтой висело облако птиц — все, которые гнездились под крышей, три дня лета кружились в круговороте клювов, когтей и крыльев.
Ветром сносило им насекомых, да сердобольные граждане кидали в птиц крупу. Дождь поливал пернатых, не щадя.
Многие падали замертво, но оставшиеся жили долго. Старых птиц из облака можно было опознать по седой пряди в хвосте.
Старуха кинула хлебных крошек в птиц, и пошла дальше.
Станция
Провода дрожали — скоро должна была пройти электричка. Они шли строго по расписанию, но бывало, не открывали дверей.
Жители, привычные к такому, вздыхали и садились обратно на скамейки, а дачники кричали и били кулачками в двери. Костяшки белых пальцев, не испорченные землей и стиркой, кровоточили. Электричка, постояв десять минут, уезжала пустой.
В станционном туалете — косом бетонном коробе с дыркой в полу — местные дети учили неместных вызывать мат-гнома. Вечером завязывали на нитке узелки, чтобы гость, чертыхался, спотыкаясь, и приговаривали: «Мат-гном, приди! Мат-гном, приди!».
Старуха вспоминала это и даже улыбалась одним уголком рта. Господи, не прями за радость.
А потом взбиралась на холм у станции, где стоял бюст революционеру Толмачеву. В честь это мертвеца село Преображенское и переименовали.
Смотрела на реку, которую пересекал железнодорожный мост.
Издалека нестрашно бросить камень.
Ух, окаянная. Могла бы взвиться волной и потушить церковь, а ты. Тьфу.
Дом культуры
Дальше всегда проходила Дом культуры, еще годов 50-х. Торт — розовый с белым кремом.
Однажды сюда привезли зоопарк — старуха ходила посмотреть на настоящего страуса. Выгнали за то, что пыталась накормить птичку хлебным мякишем. Такой она казалась худой и голодной, что наша Кривоножка.
В этом году тоже зашла разок — Пушкину исполнилось двести лет, его пытались вызвать, связав канат по типу матгномова — с узелками. Чтобы поэт шел и чертыхался.
Со всего поселка собрали черные вещи, сделали занавески.Старуха тоже пожертвовала шаль, которую надевала на похороны. Но полной темноты никак не получилось — месяц для рождения Александр Сергеевич выбрал неудачный, светлый.
В августе, в Дню Рождения, обещали вызвать Грина. Но это уже было совсем не то.
ЖБК
Раньше всех кормил Железо-бетонный комбинат — ЖБК, но теперь закрылся. Проходя мимо него Старухе хотелось перекреститься, но она сдерживала привычный жест. Кощунства не любила.
Двадцать лет работала на проходной. Ей нравилось записывать всех в синюю театраль, строго смотреть на опаздывающих, протягивать ручку директору и всем его замам. Со временем старуха скукожилась, покрылась бородавками, ногти стали толстыми. Ручку больше не просили — кивали сухо.
Старуха обижалась не на людей, а на время, что виделось ей существом с шершавым языком. Раз — лизнуло, и вся красота сошла. Раз — и остатки волос выпали, и зубы стерлись. Раз, раз, раз.
Кладбище
Теперь на кладбище и домой.
Хлеб почти закончился. Старуха разложила кусочки по могилкам, достала из сумки бутылку с настойкой на черной рябине, пригубила, поморщилась и слизнула с ладони крошки.
Лес здесь обступал кладбище со всех сторон и вторгался в него отдельными соснами. Самые вкусные грибы росли вдоль оград — можно за раз насобирать сто пятьдесят белых. И каких — в половину руки в обхвате. Если вытащил из земли, то неси, а потом ешь, даже если тяжко. Не дело дары кладбища отвергать.
Часто старуха видела здесь рыжего кота, которого Кривоножка и ее муж выбросили, когда тот лишаем заболел. Двадцать лет кота кормили все, кто приходил на кладбище.
Старуха не знала точно, кто съедал хлеб — кот или мертвецы.
Дом старухи
Ноги устали, от курева и хлеба болела голова. Вечер наступал медленно.
Старуха наносила воды из колонки, полила огурцы и наполнила железную ванну, стоявшую посреди веранды, заткнула слив, а потом положила туда водонагреватель.
Как вода стала хорошей, разделась и погрузилась в ванну.
Запела бы, так ей было хорошо сегодня, но обещала Богу печалиться и ждать молча.
2007 год
Собрали денег. Церковь построили.
Старуха открыла рот, и оттуда вылетела птица.
Так бывает, если восемь лет славить Господа молча.
Валерия Темкина
Драматург, писатель, сценарист. Родилась и живет в Санкт-Петербурге. Участник индивидуальной исследовательской резиденции от швейцарского фонда «Pro Helvetia» и резиденции швейцарского литературного фонда Яна Михальского. Резидент музея «Арткоммуналка. Ерофеев и другие» в Коломне и Дома творчества писателей в Переделкино. Стипендиат Союза театральных деятелей для талантливой творческой молодежи.
