I место в номинации «ПРОЗА»
Рассказ
Русский умирал. Он лежал на шкурах, постеленных на латы, почти у самого огня, но согреться не мог. Илъко снял с русского плохую одежду, совсем холодную для тундры, укутал в малицу1, но ему будто стало ещё холоднее. Маяне украдкой повернула голову, наблюдая, как бабка Хадне мешает в кружке питьё. Русского трясло, на лбу выступали капельки пота, а из горла вырывался не то стон, не то хрип.
— Худо. За ним Нга2 уже стучит, — проговорила Хадне.
— К утру не очухается? — спросил Илъко.
Маяне краем глаза посмотрела на бабку Хадне. Та покачала головой и, приподняв русскому голову, напоила отваром из оленьей крови, каким однажды поила саму Маяне, когда та лежала в бреду. Заблудилась, пока за оленями ходила, замёрзла. Если бы не Ясавэй, так бы и осталась лежать в снегу.
Маяне погладила густую серую шерсть Ясавэя, развалившегося у её ног. Он опустил голову на мощные передние лапы и смотрел на русского грустными чёрными глазами. Русскому, как и Маяне тогда, отвар не помог — закашлялся только сильнее. Оленья кровь брызгами разлетелась по чуму, попала в огонь, который зашипел и захрипел так же как русский.
— Куда глазами смотришь? Спать иди! — рявкнул Илъко.
Маяне вздрогнула всем телом и резко отвернула голову. Нельзя злить Илъко — худо будет. Она легла, повернулась спиной, чтобы не видеть русского, закрыла руками уши. А глаза закрыть не могла. И даже если бы закрыла, вспоминала бы, как поздно вечером вернулся Илъко со стадом, а в нартах — он, русский этот.
«Где ты его подобрал?», — ворчливо и испуганно спросила бабка Хадне.
«В снегу лежал за сопкой», — проворчал Илъко. — «Имя не сказал, откуда — не сказал. Худо ему совсем. Попробуй отогреть».
Весь вечер Маяне смотрела, как бабка Хадне, ругаясь, крутилась вокруг русского. Он молодой совсем был, но постарше самой Маяне, которой осенью шестнадцать лет минуло. «Зачем пришёл? Теперь знай их выхаживай. А как помрёт? Придут из Красного города и скажут, что это мы его. Кому отвечать?».
Маяне крепче обняла Ясавэя, уткнувшись носом в тёплую и густую собачью шерсть, ещё пахнущую снегом, деревом и огнём. Где бы была она, если бы не Ясавэй? Где бы был Ясавэй, если бы не она?
Этот секрет Маяне хранила больше жизни. И Ясавэй бы хранил, если бы мог говорить. Она вспоминала, как буранило и вьюжило той ночью, когда снова ощенилась молодая чёрная собака Илъко. Он тогда взял четверых кутят и выкинул в снег.
«Сильных заберём, не выживут — плохие собаки».
Он делал так всегда, но редко когда поутру приносил хотя бы одного щенка матери. Она выла, скулила, просила назад своих кутят, но плохие собаки в буран не выживут, от таких толку нет, только еду переводить. И Маяне плакала, видя с рассветом у чума маленькие заледеневшие комочки. Так плакала, чтобы Илъко не видел, а потом шла пасти олешков. Там, в тундре, среди пурпурных снегов, уходящих, должно быть, к седьмому небу Нума, ей было теплее и спокойнее, чем в чуме с Илъко и бабкой Хадне. Здесь её бил только ветер — порывистый, морозный, но такой родной, точно был её самым близким другом, а кричали вслед только гагары, пролетающие к Большому Морю. Маяне ходила по тундре вместе с оленями, не боясь даже волков, а иногда хотела встретить одного такого.
«Сармик», — сказала бы она ему, — «ты гуляешь по снегам, охотишься на олешков и бегаешь наперегонки с ветром. Возьми и меня с собой, преврати в сармика, я стану твоей семьёй, ведь своей у меня нет. И Ясавэя с собой возьмём, он будет нам дорогу показывать к стаду и защищать от Илъко и его ружья».
Но не приходили волки, и возвращалась Маяне назад в чум, и снова видела маленькие околевшие тельца щенят.
А однажды ночью, когда лайка опять ощенилась, и четыре кутёнка тихо пищали в снегу, Маяне встала, чтобы Илъко не слышал, вышла на улицу и всю ночь до самого рассвета грела щенят под паницей3, а как стало светать, выкинула кутят обратно в сугроб и припорошила снегом.
«Хороши!», — довольно сказал тогда Илъко, выйдя из чума. Он по очереди поднимал щенят, крутил напротив узких глаз, почти ослепших от белизны, на которую он насмотрелся за пятьдесят восемь зим, и кивал:
«Хороши!».
Собаки любили Маяне, особенно Ясавэй, которого она звала братом.
Думая об этом, Маяне стала засыпать. В носу теперь стоял запах морозной тундры, моря, терпкого оленьего меха. Она слышала, как лает Ясавэй, возвращая в стадо глупенького неблюя4. Ладошки ослабли, соскальзывая с ушей.
— До утра доживёт? — спросил Илъко.
Сон ушёл. Маяне открыла глаза.
— Нет, — ответила бабка Хадне.
— Значит, надо ехать.
— Куда?
— Там за сопкой, возле воды. Никто его там искать не будет.
— А как приедут?
— Скажем, что не видели. Узнают, что враг какой, нам же хуже будет. Пусть сами разбираются.
Бабка Хадне вздохнула.
— Сярку5 дай ему, — проговорил Илъко. — Чтоб спал. И ты ложись.
Маяне слышала, как бабка Хадне наливает сярку, как пьёт, отплёвываясь и кашляя, русский, как кряхтит, отворачиваясь ко сну, Илъко.
Маяне боялась пошевелиться. Долго она думала, прежде чем решилась повернуться. Сначала — с закрытыми глазами, чтобы посмотреть сквозь ресницы, спят ли Илъко и бабка Хадне.
Хрипел и кряхтел хворост в костре. Тяжело дышал русский, и дыхание его прерывалось едва различимым шёпотом. Маяне подняла голову, ожидая рявканья бабки или Илъко, но оба спали. Тогда она встала и, дрожа так же, как русский, подошла к нему и села рядом.
Щёки, красные от жара, боли и спирта, подрагивали, приоткрытые губы слегка шевелились, точно он говорил что-то, звал или молился. Из уголков глаз бежали слёзы, стекали к ушам, смешивались с испариной по всему лицу. Молодой. Совсем ещё молодой. Красивый.
Маяне огляделась. Тени, похожие на огромные мохнатые паучьи лапы, тянулись к нему со всех сторон.
— Уходите! — шепнула она, махнув рукой. Тени отпрянули на мгновение. Ясавэй поднял голову и негромко зарычал, но тени вернулись.
Маяне оглянулась на Илъко и положила дрожащую холодную ладонь на горячий лоб русского. Он вздрогнул, как от удара.
— Тише-тише-тише, — прошептала Маяне, надеясь, что не услышали ни Илъко, ни бабка, а потом подозвала к себе Ясавэя и, взявшись другой рукой за его шерсть на загривке, крепко, будто собиралась ехать на нём верхом, начала шептать слова — Песнь.
Погас огонь, замолкли и храп, и судорожные стоны. Чум исчез, исчезли шкуры, посуда, стол — всё утонуло в волнах небесного океана, затопившего мокодан6. Хлынули они на Маяне, окружая рыбами-звёздами, заполнили нос, рот, а потом разлетелись в стороны брызгами огня и света цветов разлитой на снегу крови, блестящего на солнце снега, молодого ягеля, вмёрзшего в лёд. Запахло свежей морошкой и сладковато-терпким оленьим волосом. Маяне открыла глаза, и вот она уже неслась по разноцветным рекам, под ней, глядя вперёд, передвигал исполинские лапы Ясавэй, крепко её пальцы держали собачью шкуру! Неслись они прямо к сияющей всеми огнями Севера Нгер-Нумы7.
«Отец Нум8, отгони нгылека9, дай сил мне, дочке Хаерад!».
И вот уже вокруг бежит оленье стадо. Ясавэй равняется с ним, и Маяне видит – тени, другие, не те, что тянули щупальца. То были люди.
Девичий тонкий голос звучал в ночи.
«Много осталось?».
«Не очень», — чей-то грубый, мужской.
«Расплатиться за нарты хватит?».
«Если возьмут».
«Возьмут, никуда не денутся».
«А куда поедем?».
«Обратно в Нарьян-Мар, куда ещё! В такую подогу без еды мы тут замёрзнем насмерть».
А он, русский — третий. Думает немного и тоже говорит:
«Нет, не надо в Нарьян-Мар, время только потеряем… Подождите, я спрошу, может, они нас за так довезут?».
«Ага, как же, эти „за так“ даже своё „тарем10“ не скажут. А вот за бутылку водки — пожалуйста».
«Чушь не неси!», — возмущается женщина. — «Они нам на каждом шагу помогают. Просто так. Или ты хочешь, чтобы они тебе нарты и собак за „спасибо“ отдали?».
«Успокойся, Настя!».
«Я всё-таки узнаю, вы тут ждите меня, ладно?», — говорит он неуверенно, вглядываясь в снега.
«Все пойдём, одного не пущу».
«Да будет тебе, Настюха, вернется твой король Артур. Главное, чтобы до ночи».
Небо чернело, а звёзды в морозном воздухе горели ярче снега, который напоминал не серебро — скорее, сахар. Жёсткий, ледяной, он падал с неба колючими крупинками, бил в лицо. Будто осколки звёзд вперемешку с ветром. Настя и тот, другой, остались совсем далеко. Только приближающаяся темнота и снег, снег, снег…
«Не дойду…».
Метель стала усиливаться. Дым из чумов, которые, казалось, стоят совсем близко, рассеялся, смешался с вьюгой.
«Нужно назад…».
Он падает в снег, произнося негромко слова незнакомой чужой молитвы. Маяне морщится: смотрят ли в эти снега его Отче? Разглядит ли его среди метелей?
«Руку давай!».
От голоса этого вздрагивает и Маяне.
«Кто ты?», — спрашивает русский.
«Руку давай, пойдём!».
«Я тебя не знаю».
Морок протягивает ладонь — белую как снег, ухватиться бы!
«Туда».
Он стоит прямо на снегу, не проваливается в сугроб, идёт по нему, как по дороге, и бьёт в бубен, поднимает его вверх, и тот становится солнцем, разгоняющим мглу. Бум. Бум. «Сгинь!», — говорит он, и тьма расступается, давая дорогу тягучим лучам рассвета. Бум. Бум. «Сгинь!». Это сердце стучит или звук бубна? По тундре разносится пение. Гортанное, глубокое, проникающее куда-то вглубь, расползается по телу. Становится тепло. Жарко.
Пение становится тише, голос — нежнее. Поёт… Женщина?
— О чём эта песня?
Маяне вздрогнула и замолчала. Чум вернулся, волны схлынули, оставив Маяне тепло огня. Русский приоткрыл глаза, глядя на неё затуманенным болезнью взглядом.
— Про Нума и жену его Ямюне. Тихо. Спи.
— Там… Экспедиция… Студенты.
— Тихо, говорю, — прошептала Маяне, наблюдая, как отползают в сторону тени. Лоб русского под рукой горит жарче огня, а в ушах — голос бабки: «Худо!».
Если до утра доживет, может, и не повезет его Илъко за сопку?
— Спи.
Она снова хотела спеть, но бабка Хадне проснулась.
— Что делаешь?! — шёпотом спросила она.ъ
— Воды просил, — проговорила Маяне, бледнея от страха.
— Илъко узнает, знаешь, что будет?
Маяне затряслась, закусила губу.
— Не буду говорить ему. Только ты уйди, — примирительно сказала бабка. — Его уже Нга забирает. Не уйдёшь, и тебя заберёт.
— Зачем его за сопку?
— Услышала, — проворчала Хадне. — Затем, что всё равно ему умирать, а там никто не найдёт. И нам не будет худого.
— А если в Красный город послать?
— Не доедет он до Красного Города. И сдался он тебе, этот луце11! Спать иди!
Маяне бросила на умирающего последний взгляд и легла обратно на шкуры. Бабка Хадне наблюдала.
— Вставай, поедем.
Маяне открыла глаза. Русский сильно кашлял и тяжело дышал. Илъко обхватил его двумя руками и понёс из чума в нарты. Бабка Хадне ставила котелок на огонь.
— Не надо, — прошептала Маяне, чувствуя, как щиплет в глазах, как трясутся губы.
— Глупая, — сказала она. — Иди помоги Илъко.
— Зачем я там?
— Будешь за оленями смотреть.
— Я не хочу.
Маяне вздрогнула, точно сама испугалась того, что сказала. Не простит бабка! И правда. Подошла и наотмашь дала по лицу.
— Надо. Илъко такого не скажи, а то больнее даст. Иди и делай, что он велит. А кому скажешь…
— Никому не скажу, — проговорила Маяне.
Она вышла из чума. Илъко уже взял в руки хорей12 — погонять оленей. Русский лежал в нартах, без жизни, как лежит после заклания оленья туша. Маяне прикусила губу.
— Садись, — сказал Илъко. И погнал.
Тундра тут же обняла их белой паницей, что шилась из снега, летящего из-под полозьев. Он взрывался, вставал стеной, засыпая лицо. Илъко не смотрел на неё — гнал оленей под сопку, поэтому Маяне осторожно наклонилась к русскому, закрывая его от снежных вихрей. Наклонилась близко-близко. Он едва дышал, веки, мокрые от растаявшего снега, дрожали, будто он хотел открыть глаза, но не мог — не хватало сил. Маяне коснулась его лба своим. Упряжка повернула. Значит, уже скоро. Маяне знала это место — здесь земля встречается с большим морем. Наверху, на сопке, стоит святилище, ещё не разрушенное русскими. Не доходят они сюда. А один дошёл. Неужели, тоже хотел разрушить?
Маяне молча смотрела, как Илъко спустился с нарт, взял топор и пошёл долбить лед. Пронзительный звон разносился над большой водой. Неужели его никто не слышит? Где же «Настюха»? Почему не придёт за «королём Артуром»?
Солнце, уставшее после долгой полярной ночи, вставало медленно, окрашивая небо в цвет розовый, как мясо сёмги. Маяне плакала, глядя, как поднимаются и опускаются руки Илъко. «Дзинь», — кричит топор. Слёзы застывали в уголках глаз, пока она баюкала умирающего.
Топор затих.
Маяне замерла.
Море пело свою песню подо льдом. Солнце расцвечивало крупинки, что замедлились в воздухе.
Маяне схватила хорей, крикнула оленям, и вот уже снова вырываются из-под полозьев снежные брызги. Олени бегут всё быстрее и быстрее, так быстро, что тонет в их храпе голос Илъко, оставшегося у сопки рядом со своей могилой. Впереди, где-то рядом с нензаминдя13 бежит Ясавэй, и его грозный торжествующий лай разносится по тундре, отгоняя духов Нга. Маяне кричит на них с нарт, подзадоривает, заставляя биться друг с другом и забыть о мчащейся в ледяную пустыню упряжке, и смеётся, смеётся, смеётся!
Когда Маяне поняла, что стоянка и Илъко остались далеко, она остановила упряжку. Олени выпускали из ноздрей густой пар, фыркали, перебирали ногами, точно спрашивая: «Куда ты, шаманка, нас привела? Мы не были здесь, не знаем этого места. Теперь из-за тебя мы заблудимся в ледяной пустыне!».
Маяне подошла к русскому.
— Живой, Ясавэй, — сказала она собаке. Ясавэй сел рядом и посмотрел на него, будто сомневаясь: «Надолго ли?».
Маяне вздохнула. Здесь не было Илъко, не было бабки Хадне. Можно было шаманить.
Она сняла паницу, кинула её на снег и, закинув на плечо нэбт14 со вплетёнными бусинами и пряжками запела Песню Севера. Так, как пела когда-то мать — громко, во весь голос.
Снег перестал. Олени фыркали и били копытом, чувствуя, как стремительно тает ледяная шапка, как течёт в тёплую уже землю талая вода, как вырастает ягель.
Маяне пела, запрокинув голову, а вокруг неё и нарт наступало лето.
Она видела, как бьются об это тепло длинные тени, как нависает над ним ночь, как бесится и неистовствует Нга. Она осталась на земле, но поднялась над ней, поднялась, раскинув руки, точно обнимая собой всё небо, и посмотрела ему в лицо, ставшее лицом Илъко.
— Сгинь, — властно произнесла Маяне, и голос её разнёсся над тундрой, вторя голосу Нума.
Русский наморщил нос.
— Пей, — сказала Маяне, прислоняя к его губам железную кружку, которую Илъко всегда возил в сумке, привязанной к нартам.
Он улыбнулся — тяжело, но улыбнулся.
— Спасибо. Как тебя зовут?
— Маяне, — не глядя на него, ответила она. — А ты?
— Артур, — проговорил он. А ты вот это как делаешь? — Артур указал на горящий огонь.
Маяне бросила на него быстрый взгляд. Глаза у него были большие, серые. Красивые.
— Не я, Нум делает. Знаешь Нума?
— Лично не знаком, — улыбнулся Артур, но тут же перестал. — Прости. Это божество ваше, наверное?
— Отец, — ответила Маяне.
— Чей?
— Мой. Твой.
— Ну нет, моего отца Алексеем зовут, — снова улыбнулся Артур.
— А он и твоего отца отец, — отозвалась Маяне. — Он тебя от Нга спас.
Артур помолчал, глядя в огонь. Лоб у русского уже был не такой горячий, зато Маяне стало очень жарко. Никогда она так долго не камлала.
— Как мы тут оказались, расскажешь? — наконец спросил он.
— Я привезла. А ты почему тут?
— Ты привезла, — усмехнулся он, но снова стал серьёзным. — Я в экспедиции был. Знаешь, что это?
Маяне наморщила лоб, и Артур снова улыбнулся — приятно. Тепло.
— Это когда русские ходят, спрашивают и пишут.
— Точно. Нас десять было в группе. Еда кончилась, всё не по плану пошло, — Артур нахмурился. — Я хотел до стоянки добраться, поговорить, чтобы нас до следующей довезли, чтобы в Нарьян-Мар не возвращаться, крюк не делать. А там метель началась. Я вернулся, а уже никого не было.
Он нахмурился ещё сильнее, и Маяне увидела, как тени от нарт стали длиннее.
— Уходите, — она махнула на них руками. Тени дрогнули и стали тоньше.
Артур вздрогнул.
— Что?
— Не тебе. Им, — Маяне кивнула на тени. — Ты слаб ещё, Нга до тебя дотянуться хочет. Не бойся ничего и не… Тоскуй.
Она произнесла это смешное русское слово, и Артур улыбнулся. Маяне окутало идущее от него тепло, но то был не горячечный жар, а то, что идёт из самого сердца и греет лучше любого огня.
Она тоже улыбнулась.
— Ну вот, другое дело, а то хмурая сидишь, — сказал Артур. — Красивая и хмурая.
— Над духами смеяться нельзя.
— А ты надо мной смейся, надо мной можно.
Маяне опустила глаза, чувствуя, как горят щёки, а губы сжимаются, сдерживая радость.
— Над тобой тоже нельзя. Ты хороший.
Он рассмеялся.
— И глупый. Но спасибо. Только скажи мне, Маяне, как отсюда до Нарьян-Мара добраться?— Красного города?
— До него.
«Уедет он».
— Я увезу, — ответила Маяне. — Ехать долго, но я увезу.
— Хорошо.
— Хорошо.
Ночами они останавливались, и Маяне снова призывала лето. Оно следовало за ней, как верный Ясавэй, бегущий рядом с нартами. Когда Артуру становилось совсем худо, Маяне начинала камлать, поднималась к духам, просил помощи у Нума. И в бессилии отступал Нга. Всё жарче горели щёки у Маяне, лоб покрывался испариной, дышать становилось тяжелее.
«Не справишься», — усмехнулся Илъко. В таком образе в очередной раз явился перед Маяне Нга. — «Далеко до Красного города».
Маяне вскинула голову.
«Тогда договоримся. Дай ему до Красного города доехать, а потом бери меня. Меня бери, не его».
«Ты не сбежишь от меня», — оскалил зубы Илъко. — «Ты вернёшься, и я заберу тебя. Не так, как его — ещё страшнее».
— Сгинь, — сказала Маяне. И Нга исчез.
— Что?
Артур поднял голову, глядя на Маяне сонными глазами. — Что случилось?
— Ничего. Спи, — сказала она, обнимая его двумя руками и касаясь своим лбом — его.
— Ого, — Артур вдруг поднялся. — Горячая ты какая… Заболела…
— Так бывает, — ответила Маяне. — После камлания всегда так. Спи.
Она притянула его к себе и коснулась губами холодной щеки, колючей, но родной.
Звёзды терялись в метели, ветер выл, кругами ходили волки, но не могли пробраться сквозь летнее тепло Маяне, которое с каждым разом становилось всё жарче и сильнее.
Через две ночи упряжка подошла к Нарьян-Мару.
— Там, — сказала Маяне, показывая на первые виднеющиеся дома. — Иди.
— Может, со мной пойдёшь? — грустно спросил Артур. — Я тебя читать и писать научу, поступишь в институт, со мной в экспедиции поедешь.
Маяне улыбнулась. Она почти не видела больше его лица, такого близкого и родного. Жар съедал её, тени кружили рядом, и уже давно слышала Маяне, как идёт за ней Нга.
— Не пойду. Там твой мир, здесь — мой. Я здесь родилась, здесь умру. Ты Ясавэя с собой возьми.— Зачем? — удивился Артур.
— Я когда к Илъко вернусь, он меня убьёт. И Ясавэя убьёт. Пусть Ясавэй с тобой будет.
— Ты…
Артур замолчал. Наверное, его большие глаза стали как монетки, которые Маяне оставляла в снегах. Теперь на нэбте их почти не было, не звенела больше коса, отгоняя злых духов. Едва хватило до Красного города.
— С чего ты взяла-то, что он тебя убьёт?
— Я его в снегах оставила. Он в чум пришёл и теперь ждёт, когда я вернусь, чтобы меня убить. Не посмотрит, что у него тогда не останется пастуха. Он другого найдёт. А на меня он злится.
— Маяне…
— Иди. С Ясавэем. Он тебя охранять будет.
Артур молчал.
Маяне встала на нарты, чтобы дотянуться до его лица, погладила по щеке, поцеловала в губы.
— Иди. Ясавэй! Вот теперь твой хозяин.
— Нет, подожди…
Маяне села в нарты и крикнула оленям.
— Маяне!
Упряжка стала разгоняться.
— Маяне!
Он бежал за ней, пытаясь уцепиться за нарты, но Маяне сильнее подгоняла оленей. Голос Артура утонул в вое Ясавэя.
Дни и ночи стали одним целым. Теперь олени сами везли Маяне к чуму Илъко — их гнали нгылека. Они кружили рядом с нартами, их злобный хохот усиливал метель, и в бешеной пляске Маяне слышала голос Нга:
«Моя! Моя! Моя!».
Когда олени замедлили бег, Маяне с трудом открыла глаза. Они подходили к чуму Илъко, за нартами уже бежали люди, крича:
— Вернулась! Маяне-батрачка вернулась!
— А русские — что?
— А кто ж их знает? Приехали, ругаются!
— А Илъко — что?
— Тоже ругается!
Нарты остановились. Дрожа всем телом, Маяне спустилась на снег. Перед ней стоял Илъко. Нга это был в его обличии или нет? Ловя ртом морозный воздух, она упала перед ним на колени.
И тут же чьи-то руки подхватили её.
— Она? — спросил чей-то грубый голос.
Захрустел под быстрыми и лёгкими шагами снег. Громко и отчаянно голосом Илъко закричал Нга, разволновались люди, захрапели олени, и в этом гуле, в полной темноте, слышала Маяне лишь лай дорогого Ясавэя и один только голос.
— Она! Маяне! Нашлась! Я тебя с собой… Слышишь? Без тебя не поеду, слышишь?
Кто-то обнял её, поцеловал в горячий лоб, прижался к лицу колючей щекой. Кто-то тёплый, кто-то родной, кто-то, ставший для неё целым миром. Маяне улыбнулась с трудом, кивнула и провалилась в сон, слыша, как разносится по тундре Песнь.
Нум ударил в бубен.
____
1. Малица – у северных народов верхняя мужская одежда, сшитая из оленьих шкур мехом внутрь.
2. Нга – божество северных народов, олицетворяет зло и тёмное начало.
3. Паница – у северных народов женская верхняя одежда.
4. Неблюй – оленёнок возрастом до года.
5. Сярка – «чарка», обычно синоним алкоголя – вино или спирт.
6. Мокодан — дымовое отверстие в верхней части чума.
7. Нгер-Нумы – у ненцев название Полярной звезды.
8. Нум – божество жизни, создатель мира.
9. Нгылека – злые духи.
10. Тарем – с нен. «ладно».
11. Луце – с нен. «русский».
12. Хорей – шест, которым управляют ездовыми оленями или собаками.
13. Нензаминдя – ведущий олень в упряжке.
14. Нэбт – ложная коса, ненецкое женское украшение со вплетенными бусинами, бляшками.
Мария Клименко
Прозаик, поэт, тележурналист. Окончила филологический факультет Магнитогорского государственного технического университета. В литературной копилке – три сетевых фэнтэзи-романа: «Безумные рубиновые очерки», «Интервью в опаловых тонах», «Звериный оскал», а также десятки рассказов, опубликованных в сборниках «Мистический писатель», «Контакт», «Настоящие»,«Фантлаб – о любви». Призер и победитель конкурса «Этноперо» (2023 и 2024 г.), лауреат поэтического конкурса «Зеленый листок» (2025 г.). Не раз становилась финалистом и полуфиналистом конкурсов «Новая фантастика», «Кубок Бредбери».
