Ася Волошина. ЧЕЛОВЕК ИЗ РЫБЫ

Пьеса

Действующие лица:

СВЕТА САЛМАНОВА – мама Одри, филолог, временно риэлтор
ГРИША ДРОБУЖИНСКИЙ – филолог, временно журналист, а так — писатель 
ЮЛЬКА – филолог
ЛИЗА – филолог
БЕНУА – мужчина или женщина на усмотрение режиссёра (текст от пола не зависит,  потому что с категорией рода в русском языке у Бенуа пока не очень), антрополог, искусствовед – среднее
СТАСИК – промышленный альпинист.

Всем им вокруг тридцати.

ОДРИ (УМА) – внесценический персонаж. Ей восемь.

Действие происходит в вымышленной квартире на Караванной или взаправду в моей голове. Квартира, кстати, не коммунальная. Просто трёхкомнатная квартира, которую хозяйка, временно живущая на Бали, сдала по комнатам компании друзей. Без посторонних.

Интро

САЛМАНОВА. То, что ты это высмеиваешь, ещё не значит, что это смешно.
ГРИША. Да. Да. Не спорю. Но всё-таки, наверно, есть какие-то гарантии, ну, ладно, не гарантии, ну, скажем, предпосылки к тому, что это несколько занимательней, нежели чем то, что даже и высмеивать муторно. Слушайте, домофон-то сломан. Может, кому-нибудь спуститься Юльку встретить?
САЛМАНОВА. Да у неё есть ключи.
ГРИША. Думаешь? Она разве не оставляла?
САЛМАНОВА. А может, и оставляла.
ГРИША. У Бенуа чьи ключи?
БЕНУА. У меня с такой животное с рог.
САЛМАНОВА. Ну, точно: её. Значит, надо бы кому-нибудь снарядиться вниз, ага. Телефон у неё что-то не отвечает.
ГРИША. Ну, значит, снарядимся.
БЕНУА. Друзей, могу я спрашивать вокруг другой тем? Почему не работат в ванной колонна?
САЛМАНОВА. Колонка? Бенуа, не поверишь, от деликатности. Я написала хозяйке, она ответила: «Мне в праздник неделикатно звонить газовщику». То есть что мы в праздник моемся холодной водой – это ок, ага…
ГРИША. А что за праздник?
САЛМАНОВА. А я даже как-то не спросила.
БЕНУА. Наверняка каких-то комсомольских или религиозных.
САЛМАНОВА. Ты «маешь рацио» – как сегодня сказал мне один соискатель жилья из Белоруссии. Означает…. Короче, ты хорошо всё понимаешь.
ГРИША. Я сегодня видел в супермаркете на девушке бейджик «Стажёр Любовь». Меня почему-то прямо растрогало.
БЕНУА. Интерес, когда он окончает свой стаж, его имя поменят на Брак?
ГРИША. Вот! И я ж о чём. Вввввв… «Осторожно, гештальты закрываются». …Хозяйка, небось, просто опять укатила и где-нибудь там под райскими пальмами попивает ананасовый фреш. Смотрит на нас грешных, пытающихся разобраться в своих маленьких…
БЕНУА. Смотрит на нас?? Здесь что установлен каких-то камер?
ГРИША. А? Нет, ну, что ты, нет.
БЕНУА. А, понимаю, это ты, наверняка, играешь с образ бог. …К прошлой тематик: я был летом на выставка от Энди Уорхол, и там меня поразил один фраз. Как это для перевод… Что самый большой каких-то цена, какой надо платить за любовь, – это что есть какой-то присутствий кого-то рядом постоян. Он относится к этому как к какой-то расплат, потому что лучших быть одному.

Входят Юлька и Лиза.

ЛИЗА. Зачётное, конечно, начало знакомства. Мы же сразу «на ты»? Лиза.
ЮЛЬКА. Юля. Ты живёшь в моей бывшей комнате?
ЛИЗА. Нет, в твоей бывшей живёт Бенуа.
САЛМАНОВА. Юлька! А мы как раз собирались за тобой спускаться. Здравствуй, дорогая.
ЛИЗА. Она простояла внизу… Блин, холодно же. Вы что не спустились? – домофон же не работает. Мы вместе поднялись. Ну, как: вместе, но сепаратно до двери.
ГРИША. Это Лиза. Это Юля.
ЛИЗА. Мы уже познакомились Я очень наслышана. И от Дробужинского, и от всех.

Лиза обнимает Гришу.

ГРИША. А это Бенуа. Бенуа просто чудо, но имеет один недостаток. Живёт в твоей комнате.
БЕНУА. Я на стаж здесь в Питер. Привет.
ГРИША. С приездом, дорогая.
ЮЛЬКА. Здравствуй, Гриша.
САЛМАНОВА. С возвращением или с приездом? Ну, ладно, об этом потом. Я не знаю, что у тебя стряслось, но чертовски рада тебя видеть.
ГРИША. Это да.
ЛИЗА. Вы разместитесь с Бенуа на первое время? Мы можем выкатить из нашей комнаты кресло-кровать.
БЕНУА. Извини, что как-то немного как будт занимаю твою мест.
САЛМАНОВА. Не извиняйся это же не наши комнаты. Юлька же уехала. Мы не можем их не сдавать.
ЮЛЬКА. Да. Не извиняйтесь, пожалуйста. Я скоро уеду.
САЛМАНОВА. Все нечеловечески вежливые.
БЕНУА. А Liz теперь живёт в комнате Gricha. Вместо Katya. Я хорошо сказал?
ЮЛЬКА. Салманова написала мне, что ты разводишься с Катей.
САЛМАНОВА. И про Лизу.
ЮЛЬКА. Нет. Про Лизу нет. Про Лизу нет. Про Лизу ты не написала.
САЛМАНОВА. Может быть. Ну, садись. Садись.
ГРИША. Да. Вот так живёшь-живёшь, а потом – хлоп – парадигма сменилась.

Знак внимания Лизе.

САЛМАНОВА. Ты и правда дрожишь. Очень замёрзла? Прости, пожалуйста, мы как раз собирались решить, кто пойдёт тебя встречать, но что-то, как всегда, языками зацепились. Вина?
ГРИША. За твой приезд, Юлька. Не знаю, чем он вызван, но считаю, что в Питере тебе органичней, чем в Перми. Ура.

Никто не понимает, какой это всё для Юльки удар. Мы узнаем после.

САЛМАНОВА. А Бенуа, представляешь, занимается эркерами.
ЮЛЬКА. Архитектор?
ГРИША. Искусствовед. Там что-то, как я понял, что-то чуть ли не антропологическое. Подмешано. Как бы сам феномен эркера. Чуть ли не связано с идентичностью. Как я понял. Ну, Бенуа тебе потом расскажет подробнее. Это очень интересно…
ЮЛЬКА. …Умка спит?
САЛМАНОВА. Конечно.
ЮЛЬКА. …Соскучилась по ней. …Надо было что-то ей привезти. …Но я так внезапно сорвалась. …Совершенно внезапно.
САЛМАНОВА. Слушай, она теперь настаивает, чтоб её называли Одри.
ЮЛЬКА. Прикольно. Ей идёт. Налейте мне ещё, пожалуйста.
ЛИЗА. Не то слово. Я же вообще не знала, что её зовут не Одри, а Ума. И когда Дробужинский сказал мне…
БЕНУА. А Умque – это русский имя? Я не знал.
САЛМАНОВА. Не-ет! Конечно не русское. Русские имена даже Пушкин ругал. Ты вспомни: Ума Турман. Напрасно кривишься. Между прочим, её отец – главный буддист Америки.
ГРИША. И тот самый, кстати, чувак, который сказал: «Никогда не занимайтесь любовью с человеком, которым не хотели бы стать».
БЕНУА. Ты так поступат?
ГРИША. Разве это камильфо переходить на личности??
ЛИЗА. …Мне в детстве папа всегда из командировок привозил калейдоскопы.
ГРИША. Прямо всегда? Почему?
ЛИЗА. Ну, не знаю. Если что-то привозил, то их. А что? С подарком заморачиваться не надо: девочка любит калейдоскоп, значит, девочка его получит.
САЛМАНОВА. А у нас, пока тебя не было, сквозь обои проступило из газеты слово «Реквием».
ЮЛЬКА. Круто.
САЛМАНОВА. А может, и всегда было.
БЕНУА. Я очень удивиться, когда узнал об эта советских традиций клеить на газет…
ЮЛЬКА. «Так долго вместе прожили, что роз семейство на обшарпанных обоях…»
САЛМАНОВА. Ну, да. Значит, сегодня выкатим кресло, положим вас с Бенуа, а потом будем думать.
ЮЛЬКА. Я скоро уеду. Наверняка.
ГРИША. Наверняка или наверно? Вот Бенуа радикально путает эти два слова, и, как ты можешь представить, это приводит к замечательным казусам.
САЛМАНОВА. Одри будет счастлива, что ты приехала. Она очень повзрослела.
ГРИША. Да, недавно говорит в магазине: «Можно мне пивка?».
ЮЛЬКА. Чего??
ГРИША. Вот и я просто… обмираю. Оказалось: «Можно мне “Кит-кат”?».
ЮЛЬКА. Смешно.
САЛМАНОВА. И не говори.
БЕНУА. Взрослым уша ты слышь по-другом.
ЮЛЬКА. Ты давно учишь русский?
БЕНУА. У меня есть каких-то маленьких русских корня от бабушка.
САЛМАНОВА. Круто то, что Бенуа теперь учит Одри французскому.
БЕНУА. А она меня, кстати, руских немного.
САЛМАНОВА. Чтоб она в гимназии английским была так увлечена.
БЕНУА. Сегодня я рассказал для Одри вокруг того, как ребёнким я вешал на шею своей кошка такой маленький колоколь и слушал, как она ходит по двора, потому что был такой страх, что она убежит с какой-то кота-мужика.
САЛМАНОВА. Это прекрасно.
БЕНУА. Одри долго смеялся и рассказывал мне, как правильно это говорить по-русских. Но я забыл.
ГРИША. Кошка с маленьким колоколом… Это в Париже? За Бенуа тянется шлейф Парижа.
ЛИЗА. Шлейф Парижа – это так себе сказано. Для писателя – так себе.
ГРИША. Юлька, она меня покорила своей непрестанной критикой, как я понял.
ЛИЗА. …Тем более, чистый миф. Что это? Непонятно. Запах «Shalimar» или запах аммиака с берегов Сены. Неконкретно настолько, что…
ГРИША. Я думал когда-то о том, как написать о Париже. Как сегодня написать. После всего.
БЕНУА. После теракт?
ГРИША. После всего того, что написано. Я ходил по Парижу несколько дней, и поймал себя на мысли, что не знаю, как о нём написать. Хотя это не была командировка – мне не надо было. И тут я сидел на асфальте перед центром Помпиду, ел свой багет с вином и сыром, и вспомнил «Крысолова». Да. Там на площади был человек, который пускал большие мыльные пузыри верёвкой. И дети все тусовались около него. Были ещё какие-то музыканты, артисты – полный игнор. Пузыри их обезоружили. И я подумал тогда, что если ставить в театре «Крысолова», то именно так. Причём дети должны быть детьми зрителей. Было бы круто, если б кто-нибудь так поставил. То есть как бы спектакль для детей подаётся, а, на самом деле, для родителей. И в какой-то момент действия детям разрешают поиграть – выйти и поиграть прямо на сцене с пузырями, – а потом их уводят за кулисы. И всё. И потом родителям рассказывается история Крысолова.
ЛИЗА. А дети в это время за кулисами?
ГРИША. Да. Дети в это время неизвестно где. Уже уведены. Конечно, они в какой-нибудь игровой комнате. Но родители не знают. Они смотрят спектакль. Не ломиться же им за детьми через сцену. Они смотрят спектакль.
САЛМАНОВА. Жестоко.
ГРИША. Да. А потом я подумал, что это ерунда. А суть в том, что так можно написать о Париже. Я так бы написал. Что один из пузырей улетает. И одна из девочек бежит за ним. Мимо… всего как раз, что там ни на есть в Париже. И это как раз даст мне возможность писать о нём. Сначала безопасное перечисление всего традиционного и красивого. Она бежит мимо, мимо, мимо… «общих мест». Дежурных достопримечательностей, но и не только. Мимо той точки на острове Сите, которую я считаю лучшей точкой в мире. С той стороны, куда почти не доходят туристы, а по вечерам местные влюблённые сидят так плотно друг к другу, что на пары как бы перестают дифференцироваться. Плотные влюблённые. Но рано утром – там никого. Там ива на самой стрелке острова – у самой воды. Знаете? Я один раз представил, что когда эта ива упадёт от старости или что-то с ней случится – попадёт молния – рухнет этот мир. Не смейтесь. Или смейтесь. Это как миф такой. Как один из последних фрагментов Мифа. Мимо… я не знаю… праха Наполеона. Мимо там… «Происхождения мира» Курбе, висящей в Орсе или где-то. И так далее, и так далее, и так далее. Мимо зелёных дверей, мимо красных дверей, мимо синих дверей – абсолютно парижских – дверей в дома из песчаника. Я, кстати, был знаком с одной парижанкой из Витебска, которая красила ногти именно в эти три цвета – чередовала – и очень любила открывать двери. Или делать вид. И инстаграммить…
ЛИЗА. Это хуже, чем пить чай из блюдечка.
ГРИША. Нет, у неё красивые руки. Мимо зацелованной могилы Моррисона на Пер-Лашез. Мимо – на горе – белой церкви Сакре-кёр, похожей издали на нагромождение вытянутых к небу шаров. Мимо заспанного курда, который собирает свой плед и думает, должно быть, о том, что на его родине на земле спать не холодно. Но его родина умерла. …То есть дальше существенней. У курда белые яблоки, загар от грязи и густые ресницы. Мимо тех, кто стоит за супом. Скорбная очередь чёрных людей. Унижение. Мимо запаха аммиака, вдоль запаха. И там вся эта перечислительная интонация и удаление от центра. И там уже Булонский лес, где за века истории проституции задирали платья настолько разных фасонов, что можно писать Энциклопедию парижской моды. И дальше уже пригород, про который мне рассказывали, что туда боится заезжать полиция. Кварталы, где расплата за колониальную политику уже дошла до кульминации – меня, кстати, очень интересует достоверность этой информации – напомните потом расспросить Бенуа. Она всё видит, эта девочка. Или всё не видит. Она бежит за пузырём. Закат Европы, новая гражданская война, инфаркт в сердце цивилизации, передел мира, восторжествование ислама, экологические катастрофы, может быть, новая цивилизация, новый рассвет Земли – всё проносится перед ней, мимо неё, она бежит за этим воздухом в переливающейся плёнке, за никчёмной зыбкой поверхностью, а где-то Крысолов… Не знаю, что Крысолов. Опускает новую петлю из верёвки в ведро? Идёт на гильотину? Дьявольски хохочет, как герой комикса. Не знаю, короче. Это типа эскиз. Замысла.
ЛИЗА. Твои эскизы грустные.
ГРИША. А тексты – нет?
ЛИЗА. Тексты – нет. Тексты – чистый секс. Особенно «Семипудовая купчиха в киберпространстве».
БЕНУА. Семипудов купчих? А кто она? Это не каких-то родственник Человеque из рыбы?
ГРИША. Интересная мысль. Почему ты так решил?
РЕМАРКА. Юлька подходит к Грише и обнимает его.
ГРИША. Ты чего.
ЮЛЬКА. Я недолго. Я просто так постою. Я скоро уеду.
ЛИЗА. …Тексты – чистый секс.
ГРИША. У тебя всё в порядке?
ЛИЗА. …и даже меньше, чем у других «молодых писателей» подражают Сорокину.
ГРИША. Это не женщина, это язва.
ЮЛЬКА. А что ты хочешь?
ГРИША. Не знаю. В каком смысле?
ЮЛЬКА. Не знаю.
ЛИЗА. В самом деле, Дробужинский! А скажи-ка, чего ты хочешь?
ГРИША. …Вспомнил, как Одри когда-то ещё маленькая сказала, что хочет починить людей.
ЮЛЬКА. Как бы ты хотел, чтобы было? Вот как бы?
САЛМАНОВА. Мне вчера Одри говорит: «Мама, а знаешь, что наше Солнце – жёлтый карлик». И я действительно что-то такое вспомнила из астрономии. И такая мысль ребят, клянусь вам, чисто лингвистическая. Чего, в самом деле, хотеть от человечества, которое назвало свою звезду, жёлтый карлик.
ГРИША. Звучит, действительно, как-то по-гофмански.
ЮЛЬКА. По-графомански.
ЛИЗА. А как ты хотела?
ЮЛЬКА. Ну, я не знаю.
ГРИША. Или что-то от Вертинского в этом есть. Впрочем… Это же классификация.
ЮЛЬКА. Ну, можно было хотя бы как-то… Ну, действительно, не карлик же.
ЛИЗА. А как? Лилипут? Крошка? Малышка? «Жёлтая малышка»? «Жёлтый шкет»?
ЮЛЬКА. Может, это только по-русски так. Только у нас проблемы. Может, на других языках нормально. Надо загуглить.
ГРИША. Дуб – дерево, роза – цветок, воробей – птица… Бенуа, как по-французски классифицируется Солнце?
БЕНУА. Я не очень сейчас понимаю, почему вы вокруг этой тематик. Но у меня такой чувств, у вас есть такая опасность… говорить о вещей, которых очень грустных так, как будто они весёлый.
САЛМАНОВА. О, нет. Началось, ага. Сейчас про нас всё будет сказано. Держитесь.
БЕНУА. Вы очень хороших людей, но хватит сарказм. Не можете принимать один вещей без издевать над ним. П-фффф. Почему вы издеват над вещей, который важен для людей.
ГРИША. Да мы ни над чем не издеваемся. Ты про солнце что ли?
БЕНУА. Да вы послушай себя.
ГРИША. Думаю, мы, в основном, этим и занимаемся. Больше, нежели чем…
БЕНУА. Иногда не надо. Иногда стоить отключить регистр саркастический чувак. Или мод на чёрный юмор.
ГРИША. Душа моя, ну, это просто такой… такой, как мы недавно выявили репостмодерн…
ЮЛЬКА. Репостмодерн?
ГРИША. Скажи??! Супер? Хоть копирайт объявляй. А это Одри. Да, да. Одри попросила объяснить ей, что такое репосмодерн. Видимо, недослышала, свела два слова…
ЮЛЬКА. Объяснили?
ГРИША. Поблагодарили. За термин.
БЕНУА. Ребята, пора устроить каких-то декабризм! У вас реакции ноль. Как моллюск…
САЛМАНОВА. Ну, вот и «приговор».
БЕНУА. !Жизнь тебя бьют по лица – отдай ей. И я хочу сказать, во-первый, что думал: здесь будет очень страсть, как у Достоевский. А вы все очень, наоборот, спокойный. Как будт не бороться за своё счастье.
САЛМАНОВА. Боги, ребята, я не уверена, что хочу сейчас это узнавание.
ГРИША. Терпи. Давай, Бенуа. Жги. Руби. Ты умница. Давай свой диагноз.
БЕНУА. Я не знаю. Я не врача, но есть вещей, которых очень важный, а вы их как будто считаете не важный. Вы всё время такой весёлый. Я знаю, что в Петербург много лепнина, потому что он хотел быть как Рим. Как будто быть постоянно в маск. Это такое чувство как будто… être destiné…
САЛМАНОВА. Обречённость.
БЕНУА. Обречённость.
ЛИЗА. А в Париже не так?
БЕНУА. В Париж?? В Париж на каналь Сент-Мартен по вечерам на береги сидят такие длинные уса из молодых людей….
САЛМАНОВА. «Длинные уса»?..
ЛИЗА. А, бакенбарды!?
ГРИША. Молодец какая!
БЕНУА. Да, бакенбард! Бакенбард вокруг канал от молодых людей, которые сидят на береги после работ и говорят, что им обещали вещей, а потом трахнуль в жопь без предупреждения.
ГРИША. Браво!
БЕНУА. Извините, не хотел говорить так груб. И я вам говорю: скоро они поднимут и скажут: хватит!
ГРИША. Наконец-то, в доме для коллекции появился полноценный леворадикально мыслящий человек. А то улитку Освальдом называют.
САЛМАНОВА. При чём здесь улитка?
ГРИША. Ну, Шпенглер…
САЛМАНОВА. Одри пока не читала Шпенглера. Вообще-то. Это в честь героя мультика.
ГРИША. Ладно, приношу извинения. Но в главном остаюсь себе верен.
БЕНУА. Вы всё – в этой квартира – как будт занимаетесь язык.
ЛИЗА. Продолжаем!
БЕНУА. Какая разниц, как называть Солнце? Это всё каких-то маленький симптомом…
САЛМАНОВА. …обречённости.
БЕНУА. Да! Я замечал, что у вас люди много говорят про патриотисм, но в какой-то странной версия. Вы – в этой квартира – смеётесь над патриотисм.
ГРИША. Минуточку! Мы смеёмся как раз над версией.
БЕНУА. А по телевизор…
ЮЛЬКА. Боже, кто ж Бенуа телевизор-то показал?
БЕНУА. Я каждый день хожу в библиотеque, там в буфет показывают программ.
ГРИША. О-о-о(((.
БЕНУА. По телевизор много показывают про патриотисм страны. Но ваша государства скрывать от людей, что есть ещё патриотисм ко времен.
ГРИША. Так-так, это уже интересно. Как это?
БЕНУА. Они думат, что нужно патриотисм только для страна, к место: вот это наш территорь – просьба их любить. Но они промолчат, что может быть патриотисм для время. Что мы молодых людей, мы хотим жить в современность, а не в такой жопь, как Советских Союз. И мы не хотим возвращать туда. Если вы там в правительство уже какой-то старый козла, вам нравится в старый прошлый, то постройте себе какой-то дач, сделайте там как в Советских Союз и идите в жопь. Не позволяем вам выбирать за себя. Дайте нам жить в наш собственный время.
ЮЛЬКА. Выпьем.
ЛИЗА. Выпьем.
ГРИША. За Бенуа. Камарад!

Все потешались, но с почтением. Это же было искренне.

ГРИША. Бенуа! Ты… ты «свой парень». Ты молодец. Желаю тебе принести великие заслуги твоему великому отечеству. Попрошу стоя.

Пьют. Видно, что рассчитывают мягко перейти к другой теме. Но нет.

БЕНУА. !Вы думает, что вам плох, что вам всегда хуже, чем всех. Вы не знаете, как живут пингвин в Антарктид! Я смотрел фильм от ВВС. Друзей, это катастроф. У них полярный ноча продолжает больше полгод. Тоталный темнота, холод как на самой дне ада у Дант, страшный ветра. А вы говорит о каких-то равенство.
ГРИША. Нет, позвольте, это вы говорите. Liberté, Égalité, Fraternité… Скорее вы, нежели чем мы. Мы только эпигоны…
БЕНУА. !Льда, айсберга. Для выжить вообще не чем разогреть. Единственный – это прижимать к друг другу, чтобы как разогреть. Как в регби тела. Вот так они для выживать.
ГРИША. Я понял: влюблённых на стрелке острова Сите надо сравнить с влюблёнными – тьфу, с пингвинами в Антарктиде полярной ночью. Это точно так.
БЕНУА. !Один попугай летат где-то в тепло в Бразилиа, а другой пингвин тысячами прижимают друг к другу при таких условиях, как в ада, для немного выжить. Почему так происходить?
ЮЛЬКА. …Я помню, как Одри мелкая, говорила, что догадалась: что Земля вертится от того, что мы встаём утром и идём в детский сад и на работу, ага. А когда ложимся, то в другом полушарии день, там просыпаются, и… Не помните? Что делать, Бенуа: всё довольно грустно устроено.
ЛИЗА. В таком случае, экологические проблемы – это от того, что развелось слишком много фрилансеров типа некоторых.
ГРИША. Ок. Ок. Зато мы занимаемся мирочувствованием.
ЛИЗА. Да, этого не отнимешь.
ГРИША. Кто-то же должен. (Или нет?)
БЕНУА. Вы вообще к чему-то относитесь по-серьёзном?
ГРИША. Бенуа, душа моя, ну, конечно! Вот например: я сегодня узнал, что в России на зону – в тюрьму – запрещено передавать цветные карандаши. Я огорчился. Я очень серьёзно это воспринял. И проблемно. И метафорично.
БЕНУА. Всё! Я отправляюсь для поспать.
ГРИША. Да не обижайся ты: я правда предельно серьёзно.
БЕНУА. Беда в этом мир – что умные люди полныя сомнения, а дураки совершенно уверены от себя. Выбирай свой лагерь, товарищ.

Бенуа уходит.

ГРИША. Бенуа! …Что за человек…
САЛМАНОВА. Ну, накрыло что-то – бывает. Завтра пройдёт.
ЮЛЬКА. Это не в первый раз?
САЛМАНОВА. Ну… Просто до боли серьёзный человек.
ЛИЗА. До боли в бровях прямо). …Когда я в последний раз поговорила с папой про политику, он мне: «Я не понял, ты чё, как Макаревич что ли?»
ГРИША. Мне стоит день пообщаться с родственниками, и я чувствую их мимику на лице.
ЛИЗА. Ну, что. Юля, наверно, устала.
САЛМАНОВА. Да, как и было сказано, «пора для поспать».

Ночь.
На кухне Салманова разговаривает со своим мужем по Skype. Слышно только её. Может быть, похоже на то, что она обращается к призраку или мертвецу. А может, и нет. Может, всё просто: он просто работает переводчиком в нефтяной компании на шельфе, на севере. И осталось ещё столько-то месяцев. А может, и нет.

САЛМАНОВА. …так а тебе-то как больше нравится думать? Что у тебя жена гений провокации или суперлиберал? Да я тоже, я тоже. Слушай… я тут прочитала рассказ «Чук и Гек» – Умке задали, мы разбирали вместе. Заяц, ты не поверишь: это эротический триллер. Да! Говорю тебе. Я даже завелась немного. Нет, не испорченная. Нет, не испорченная. Хватит. Да ты сам прочитай. Да потому что это история про то, как женщина, которая не видела мужа чуть ли не год, и она с детьми едет к нему, и там всякие приключения… Но всё это, безусловно, про то, как они доедут, поужинают, уложат сыновей спать… При этом детский рассказ и полнейшее умолчание, но… это очень круто.
Нет. Нет. Нет, я-не-поделилась-с-Умкой-этим-открытием. Можешь занести в протокол, ага. Хотя так и подмывало. Но представила, как она в гимназии это всё выдаст… Кстати, когда ты перестроишься, что правильно говорить «с Одри»? Перестань. Она категорична, у нас уже все втянулись. Тебе тоже советую привыкать. Ну, да, вообще да, ага. Это не исключено. Да, тут не поспоришь: тренды меняются быстро. Ты не представляешь. Да я вообще скучаю по тому времени в будущем, когда смогу говорить с ней о таких вещах. Я прямо это воображаю. Причём понимаешь, это абсолютно филологический разговор. О том, какими средствами в тексте подвешивается это эротическое напряжение. Ну, да. Ну, да! Чистый интеллектуализм. Блин. Ты не представляешь, как она выросла. Нет, нет, по скайпу это не передаётся – это надо всё время с ней быть. Это супер. Она, кстати, сказала, что хотела бы, чтоб мы с ней так же, как Чук и Гек, поехали к тебе. Я знаю. Я знаю. Я тоже. Ты смеёшься? Нет. Ты, кажется, превратно представляешь моё существованье.

В бывшей комнате Юльки, нынешней комнате Бенуа внутренний монолог превратился во внешний. Он должен сам переполниться и иссякнуть – его не остановить.

ЮЛЬКА. Знаешь, однажды я плыла в море, и рядом плыл мой друг из компании. Я всегда запоминаю разговоры вместе с пространством – у тебя такое есть? А здесь ещё тактильные ощущения. («Тактильные» – это понятно?) Тело. Вода. Ужасная молодость – мне 19. Солнце в глаза. Там было принято такое: плыть до шаров. Нет, это не идиома. Это значит заплыть настолько вглубину – около двух километров, – что из-за одной горы на берегу слева показывается другая гора, и на ней обсерватория. (Не знаю, понятно ли?) Такие белые шары. Таких много на русском юге. Или не обсерватория – или что-то военное, с войны – не знаю. Как мороженое. Это такое было счастье плыть. Какое-то похмелье тает, это солнце. (Понимаешь «похмелье»?). И сколько-то ещё дней моря впереди. А если страшно, если захочется вдруг повернуть назад раньше, можно там начать стихи вслух – тебя никто не услышит. Ты один. Надо доплыть обязательно – иначе ты себя чего-то лишишь. Но тут я плыла с другом. И было вообще не тревожно, а очень классно. И он сказал – совсем даже без укора. «Ты вообще, знаешь, ты же играешь роль огня. В жизни мужчины. Ты всё сжигаешь. Это, возможно, твоё предназначение». Он был юноша с хорошей речью. «Таких, как ты, вербуют в спецслужбы». (Тогда крутили сериал по телевизору «Её звали Никита» – не знаешь? Неважно. Наверно, он был под впечатлением). «Тем более, что ты не выглядишь, как такая женщина. Ты выглядишь нежно. Но в жизни мужчины ты нужна для того, чтобы всё на хуй спалить». Это я уже своими словами. Передаю общую мысль. «И потом он пойдёт дальше». (Как сейчас говорят, обнуление). «Как бы прочищенный этим огнём». Прокаченный… Друг тогда, наверно, освобождался от некоторого влияния, которое я сыграла в его жизни. Хотя мы были только друзьями. («Только друзьями» – понятно? No sex. Ne pas…) Неважно. Знаешь, мне это отчасти польстило. («Польстило» – наверно, сложно. Мне стало приятно. Как-то так.) Мне было 19. Это было неординарно. И, кроме того, какая-то возникала миссия. Всё жечь. Ну, видимо, кто-то же должен. Это тебе не домохозяйкой… Ты знаешь, я ему поверила. Я это сейчас понимаю. То есть я, конечно, не думала об этом – было бы смешно. И я старалась быть бережной. Но, в общем-то всегда так и происходило. Что-то сжигалось. И…
САЛМАНОВА. Она, кстати, сказала, что хотела бы, чтоб мы с ней так же, как Чук и Гек, поехали к тебе. Я знаю. Я знаю. Я тоже. Ты смеёшься? Нет. Ты, кажется, превратно представляешь мою жизнь. Я вкалываю, как на галерах, и тусуюсь с Одри. «Ищем людей, места и предметы». Ага. Если хочешь знать. Я тебе говорю, если меня не переведут в отдел продаж… от этой аренды я съеду с катушек. Такие типажи – просто хоть в роман. Ага. Только не это в приоритетах. Слушай… Слушай… Перестань, пожалуйста. Ну как? Как ты себе это видишь. Тут полный дом народу. Ещё Бенуа. Кто-то войдёт на кухню водички попить, а я тут топлес? Ну, конечно. Вот спасибо. Ну, ты придумаешь. Слушай… Слушай… Вот, что я скажу тебе: память тренируй. Ты что не в состоянии визуализировать? Да я тоже, заяц, я тоже. Блин. Ты издеваешься.
ЮЛЬКА. Ты вообще представляешь, почему я здесь? Почему мы с тобой сидим в этой комнате, и я не даю тебе спать?
Это настолько безумие, что стыдно даже.
То есть не то что стыдно
– это настолько смешно.
Он написал обо мне текст.
Гриша написал обо мне текст.
Ты же знаешь об этом? Или не знаешь?
Текст в «Баламуте».
Девять с половиной тысяч просмотров или что-то вокруг того.
Неважно. Это обо мне. «Одна моя знакомая…» – он пишет.
«Одна моя знакомая…».
И дальше абсолютно про меня идёт. И дальше он абсолютно меня понимает. Я никогда не думала, что кто-то меня понимает настолько. Я никогда не думала, что кто-то… главное что – он.
САЛМАНОВА. Нет, старик, не сомневайся: она сильно скучает. Уж не знаю, обрадует тебя это или наполнит угрызениями. Я иногда думаю, может, мы это всё зря затеяли. Жили бы нормально здесь семьёй. Ей же здесь классно. Знаешь, как ей подружки завидуют? Вот да. Она, по-моему, без энтузиазма ждёт нашей новой квартиры. Блин. Вечно ты всё с ног на голову. Подожди. Я же хотела рассказать тебе. У нас тут целая история. Короче… Каким-то загадочным образом Бенуа удалось заказать где-то нам в подарок два что ли килограмма улиток. Я не знаю. Я не знаю. Живых.
Скажи спасибо, что мне позвонили поторопить нас домой на этот суперпир. А мы шли с Одри из музыкалки. Я такая: «Слушай, тебе очень много уроков задали? У меня предложение: давай пойдём в кино, а потом вечером я тебе помогу». А сама пишу этим гондонам смску, чтобы они быстро доедали всех этих улиток, выбросили панцири в непрозрачный пакет… ну, да, ракушки, и чтоб при Одри ни звука. Потому что я представляю, что бы это было. Ну, да. Зверски убили 2 килограма живых существ, ага. Это было б вообще. Она бы им не простила. И, короче, мы приходим… Кстати, прикинь, в кино пришлось писать заявление, что я, как мать, отдаю себе отчёт, что фильм 14+ и беру на себя ответственность. Дожили. Дожили. Ты бы видел, как мы на прошлой неделе в Александринку прорывались. Но неважно. Так вот. Короче, мы приходим, я из-за спины Одри им такая…

Показывает, как показывала кулак.

САЛМАНОВА. Всё вроде гуд. Мы с Одри ужинаем, и тут из-за сахарницы такое та-дам! Явление. Улитки Освальда. В будущем – Освальда. Нет, не в честь Шпенглера. Что все такие… больно умные, ага. Короче. То ли она у них действительно уползла, то ли они решили приколоться – не признаются. Но, типа, сюрприз. Домашнее животное. При том, что они только что уплели 2 кг его собратьев. Деятели, ага. Не говори. Ну, в отдельно взятом существе, понятно, проще разглядеть индивидуальность… Тут же меня погнала в магазин за петрушкой. Попутно гуглит, что они едят, оказалось, виноградные листья. Она в панике. Тут Дробужинский вспоминает про долму, они звонят мне, что надо долму непременно. Понимаешь? Купить и распотрошить и так далее. В «Дикси», ага. Я уже понимаю, что походу никаких уроков. Что придётся писать записку, как будто она заболела и пусть… я не знаю, язык сидит учит с Бенуа. Такая чехарда. Ты представляешь. Да я тебе могу показать. А она вчера же ещё узор ей на панцире нарисовала. Причём, прикинь, сначала прогуглила, не вредно ли. Прочитала, что панцирь – это просто нарост, и нарисовала лаком для ногтей снежинку. Я тебе сейчас принесу. Блин. Блин. Да, грудь не могу показать, а улитку могу – прикинь. Потому что улитку показывать – прилично. Между прочим. Ага. «Извращенец». Грудь не могу, а улитку могу.

Уходит в их с Одри комнату за улиткой.

ЮЛЬКА. Мы умные люди. Мы умные люди. Любовь для дураков. Для слабых. Для тех, кто не может справиться сам. Для тех, кому самого себя недостаточно. «Нужен кто-то» – недостаточность в себе затыкать. Не самому развиваться, а посадить рядом кого-то, кого ты и таким устраиваешь, и сидеть. В этой статике. Любовь – огромный блеф. Социальный проект. Грандиозное наебалово. Чтоб люди собирались в семьи, успокаивались и переставали что-то искать. И… что там? брали эти… потребительские кредиты.

Салманова возвращается.

САЛМАНОВА. Салманов, она умерла.
ЮЛЬКА. Мы от этого избавляемся.
САЛМАНОВА. Заяц. Заяц! Освальд умер.
ЮЛЬКА. Нормальная часть человечества.
САЛМАНОВА. Это катастрофа. Что теперь?
ЮЛЬКА. Изживаем это идиотство. Ещё немного, и табу на свободный секс в обществе будут сняты.
САЛМАНОВА. Надо прогуглить в зоомагазинах.
ЮЛЬКА. Что я тебе говорю – ты же из Европы.
САЛМАНОВА. Блин, я никогда не видела в зоомагазинах улиток.
ЮЛЬКА. И тогда любовь займёт своё настоящее место.
САЛМАНОВА. А если в супермаркете?
ЮЛЬКА. Место игры, добровольной игры.
САЛМАНОВА. И Одри так рано просыпается.
ЮЛЬКА. Ну, или чего-то такого, что, если уж напало на тебя – ну, ладно, ок.
САЛМАНОВА. Там, конечно, только мёртвые. Дьявол. Это будет всё. Это будет всё.
ЮЛЬКА. Но не надо это превращать в какую-то цель.
САЛМАНОВА. Она стала сейчас такой чувствительной.
ЮЛЬКА. Какой-то смысл, класть жизнь на это просто потому что… я не знаю, почему. Потому что так у Наташи Ростовой было, и ты об этом сочинение писал. (Знаешь Наташу Ростову?)
САЛМАНОВА. Это будут слёзы, это будет просто настоящее горе.
ЮЛЬКА. Такое регулирование.
САЛМАНОВА. Ты не понимаешь, что говоришь. Ты её вообще не знаешь! Прости. Прости. А может, ресторан? Может найти какой-то дорогой ресторан.
ЮЛЬКА. Чтобы человек себя всего спрятал в семью, завернул, упаковал сам себя эргономичненько и не высовывался.
САЛМАНОВА. Дорогой ресторан, где готовят живых, может, купить можно. Да, безумие.
ЮЛЬКА. Спекуляция! Подмена!
САЛМАНОВА. И ещё же этот узор.
ЮЛЬКА. Не делать что-то ради человека, а с помощью человека оправдывать бездействие. Потому что всё достигнуто – а чё? Тотально ложные мотивации – вообще. Я хочу что-то искать не только до замужества, а всю свою грёбаную жизнь.
САЛМАНОВА. Ты прав. Ты прав.
ЮЛЬКА. Поэтому я в норме, моя жизнь нормальна.
САЛМАНОВА. Да, я умом понимаю, умом понимаю. Да я всегда сама об этом спорю до хрипа, что нельзя накрывать колпаком. Как эти мамаши. Она вообще – ты не представляешь – какая взрослая.
ЮЛЬКА. Поэтому я в норме, моя жизнь нормальна.
САЛМАНОВА. Но это ещё не значит, что она готова терпеть боль.
ЮЛЬКА. Интересна.
САЛМАНОВА. Но это ещё не значит, что она готова терпеть боль.
ЮЛЬКА. Прекрасна.
САЛМАНОВА. Но это ещё не значит, что она готова терпеть боль.
ЮЛЬКА. Всё в норме.
САЛМАНОВА. Но это ещё не значит, что она готова терпеть боль.
ЮЛЬКА. Я веду колонки, у меня канал на youtube, у меня просмотры.
САЛМАНОВА. Но это ещё не значит, что она готова терпеть боль. Фак, этот узор ещё.
ЮЛЬКА. Я путешествую.
САЛМАНОВА. Вдруг она подумает, что навредил её лак.
ЮЛЬКА. Я интересна людям, люди интересны мне.
САЛМАНОВА. Будет корить себя.
ЮЛЬКА. Супер. Нормально. Так я думала. Так я жила. В том числе, в этой квартире.
САЛМАНОВА. …Хотя, на самом деле, Освальд конечно, был обречён.

В комнате Гриши, где разгар ночи, происходит игра.

ГРИША. Что сделать этому фанту? Не подглядывай. Что сделать этому фанту?
ЛИЗА. Этому фанту завязать глаза и сидеть с завязанными глазами, пока я не скажу, что можно развязать. И чувствовать свою вину.
ГРИША. За что??
ЛИЗА. Когда завяжет, тогда и скажу. Ну, кто это? Бинго! Ура-ура.
ГРИША. Кто-то мухлюет.
ЛИЗА. Помолчи и завязывай. Вот отлично. Как самочувствие?
ГРИША. Так за что вина? Иди ко мне.
ЛИЗА. Не пойду. Не пойду. Потому что меня просто бесит, что ты думаешь о ком-то – чувак, я же вижу, – когда тебе так явно так круто со мной.
ГРИША. Дорогая… ты слишком совершенна, чтобы сейчас так вдруг начать всё портить.
ЛИЗА. Насколько совершенна?
ГРИША. Совершенней, нежели чем.
ЛИЗА. Ты злой.
ГРИША. Раньше это было парадоксом, а теперь доказано. Сколько это может тянуться? Иди ко мне.
ЛИЗА. Но тебе ведь со мной круто?
ГРИША. Круто-круто. Иди сюда.
ЛИЗА. Нет, давай дальше. Спрашивай.
ГРИША. Ну, как я буду спрашивать с завязанными глазами?
ЛИЗА. Просто направление укажи.
ГРИША. Ну, хорошо. Обрекаешь меня… Что сделать этому фанту?
ЛИЗА. Этому фанту сказать, что он думает обо мне.
ГРИША. Это уже не игра, а эксплуатация человека с ограниченными возможностями. Ну, хорошо. Ну, хорошо. Ты совершенно, просто на всю голову тотально сумасшедшая. И… …I’m love in it. Ну? Можно снять повязку?
ЛИЗА. Смейся, смейся. А я к тебе если ты «Букер» будешь получать, на церемонию не приду.
ГРИША. Какой мне «Букер»? Какая же у тебя мешанина в голове, душа моя.
ЛИЗА. Я заочница – мне можно.
ГРИША. «Не мог он сокола от цапли, как мы ни бились, отличить». Не строй из себя простушку – получается на троечку.
ЛИЗА. Ой, это ты меня ещё просто плохо знаешь.
ГРИША. Иди ко мне.
ЛИЗА. Я хочу, чтобы ты мне почитал.
ГРИША. Что?
ЛИЗА. То, что ты сейчас пишешь. НЕ для «Баламута». Настоящее.
ГРИША. Ты освоила какое-то руководство «Как удовлетворить его самолюбие? Инструкция к мужчине»?
ЛИЗА. Дурень, такой дурень. И говоришь очевидности.
ГРИША. Ну, знаешь… Скажем, эпиграф к «Дару» тоже очевидность, а между тем, никто ничего круче не написал.
ЛИЗА. Ты на него в последние дни просто подсел.
ГРИША. Гениально потому что. Ладно. Сними повязку с меня.
ЮЛЬКА. Я в норме, моя жизнь нормальна. Я путешествую.
ЛИЗА. Да, мой капитан.
ЮЛЬКА. Интересна. Прекрасна.
ГРИША. Балансируем на грани пошлости.
ЮЛЬКА. Я веду колонки, у меня канал на youtube, у меня просмотры.
ЛИЗА. Кто тебе мешает проложить фарватер?
ЮЛЬКА. Я интересна людям, люди интересны мне.
ГРИША. Говоришь так, как будто знаешь, что это такое.
ЮЛЬКА. Супер. Нормально.
ЛИЗА. Это главный навык современного человека.
ЮЛЬКА. Так я думала.
ЛИЗА. Говорить-как-будто-знаешь…
ЮЛЬКА. Так я жила.
ГРИША. Так можно до бесконечности.
ЮЛЬКА. В том числе, в этой квартире.
ЛИЗА. Нет, увы.
ЮЛЬКА. В том числе, с ним.
ЛИЗА. Придёт утро, и надо будет вставать и крутить ногами землю.
ЮЛЬКА. В том числе, с ним.
ГРИША. Мы же почти фрилансеры. Это не наша прерогатива. К нам это не относится. Э-эй! К нам это не относится.
ЛИЗА. Ты почитаешь?
ГРИША. Дай компьютер. Иди ко мне.
ЮЛЬКА. Так я думала. Так я жила. В том числе, в этой квартире. В том числе, с ним. Через стенку. С ним и его женой.
САЛМАНОВА. Хотя, на самом деле, Освальд конечно, был обречён.
ЛИЗА. А как называется?
САЛМАНОВА. Такой перелёт, смена климата, я не знаю, что.
ГРИША. «Кандалами цепочек».
САЛМАНОВА. Петрушка эта. Как я ей скажу. Заяц, как я ей скажу.
ГРИША. Сейчас, открывается. Только, душа моя, почитаешь ты.
САЛМАНОВА. Ты, наверно, уже спать там дико хочешь, тебе вставать через, а я тут… Прости, пожалуйста.
ЛИЗА. С чего это вдруг?
ГРИША. Это завуалированная просьба.
ЛИЗА. «Завуалированная»? Это теперь так называется?
ГРИША. Почитай, а? Я подумал, что хочу послушать. Не выкобенивайся. Помни о своём совершенстве.
ЛИЗА. Зомбирование и шантаж.
САЛМАНОВА. Я просто не знаю.
ЛИЗА. Только если не будешь цепляться к ударениям.
ГРИША. Действие происходит в 30-х.
ЛИЗА. Всё, молчи. «Это было такое чувство…». «Это было такое чувство – как будто в грудь воткнулась сверху, с размаху тупая спица. И завертелась веретеном.
САЛМАНОВА. Какую всё-таки мы проявили безответственность.
ЛИЗА. Осью было предощущение беды.
САЛМАНОВА. Так всё было хорошо, и вот.
ЛИЗА. Нитками (красными нитками, больше похожими на голые волокнистые нервы)…
САЛМАНОВА. Угораздило.
ЛИЗА. …страх.
САЛМАНОВА. Надо не ложиться. Или будильник поставить.
ЛИЗА. Она замерла…
САЛМАНОВА. Надо обязательно…
ЛИЗА. …с тонким фарфором в руках и ещё долго не чувствовала…
САЛМАНОВА. …сказать до того…
ЛИЗА. …как пальцы наливаются от чая горячей болью.
САЛМАНОВА. …как она сама…
ЛИЗА. Это, конечно, должно было случиться. Конечно, но как же так?
САЛМАНОВА. Какое «убежал»? Убежал улитка? Улитка убежал, ага. Ты не понимаешь, ей же не пять лет. Ты её совершенно не знаешь. Даже если она поверит в то, что убежал, она будет знать, что ему не выжить, и винить себя, винить себя.
ЛИЗА. Предчувствие настигло её, пока она смотрела на снег.
ЮЛЬКА. Так я жила.
ЛИЗА. Значит сегодня.
ЮЛЬКА. В том числе, в этой квартире.
ЛИЗА. Пошла по квартире, чертя долгую кривую прощального взгляда.
ЮЛЬКА. В том числе, с ним.
ЛИЗА. Картина с видом стрелки Васильевского острова…
ЮЛЬКА. Через стенку.
ЛИЗА. Выцветший дагерротип…
ЮЛЬКА. Три…
ЛИЗА. …с юной
ЮЛЬКА. …года.
ЛИЗА. мамой.
ЮЛЬКА. Три года.
ЛИЗА. Сашкина матроска, брошенная в кресле…
ЮЛЬКА. С ним и его женой…
ЛИЗА. …тронутые увяданием гвоздики…
ЮЛЬКА. Через стенку.
ЛИЗА. …корешки книг…
ЮЛЬКА. А когда меня накрывало, когда орала по ночам вот в эти все подушки, я говорила себе: это физиология.
ЛИЗА. Дальше, дальше в спальню, где кровать с жёлтым балдахином, из-под покрывала мужнин тапок носом тонущей лодки.
ЮЛЬКА. «Ах», ну, почему-то хочу его адски. Такая беда.
ЛИЗА. И ещё дальше туда где качается (ну отчего же непременно качается)…
ЮЛЬКА. Надо держаться.
ЛИЗА. …новенькая деревянная лошадка.
ЮЛЬКА. И вообще что за изврат? Я же хочу его, потому что меня восхищает его талант – не бред ли. Это же сбой какой-то. При чём здесь талант и секс – какая связь?
ЛИЗА. Значит, сегодня. Значит визг тормозов в темноте, как скрежет поезда, сходящего с рельсов. Как скальпелем по рёбрам, ногтями по стеклу. И шаги на лестнице. Сначала неясные, потом проявляющиеся, как на фотоплёнке. Муж будет спать и не услышит, она вопьётся пальцами, он заворчит во сне.
ЮЛЬКА. Не надо мешать всё в кучу.
ЛИЗА. Потом люди в чёрной коже по ту сторону двери, люди в белых кружевах по эту. Стук и страх. Алексей будет безуспешно всовывать руку в рукав халата, ломать пальцы, повторять такое дежурное и пропахшее быстрым потом слово не-до-ра-зу-ме-ни-е. А она станет в оцепенении смотреть, как липкий ужас завоевывает дом. И, боже мой, подтекает под дверь сына. Только бы не проснулся.
ЮЛЬКА. Это вообще опошляет. («Опошляет» – это ты, наверно, не понимаешь. Набоков нам сказал, что «пошлость» – это не перевести. Я привыкла верить Набокову). Неважно. У меня были партнёры. У меня всё было ок. Со свободными включёнными в меня мужчинами. А не с женатым, для которого я – так… сосед. Всё хорошо, всё супер. Нравится талант – читай тексты. Пей чай, вискарь, веди разговоры. Получай интеллектуальный драйв. Что ты воешь, как полоумная, в подушки? Грёбаная физиология. Грёбаный сбой. Через три года бросила всё и уехала с чуваком, который меня долго любил, за 2 тысячи километров.
ЛИЗА. Темнота
ЮЛЬКА. Освободила комнату.
ЛИЗА. Темнота и резная рама красного дерева.
ЮЛЬКА. Я как-то случайно узнала как раз в эти дни – из видеолекции о Гоголе (знаешь Гоголя?), что слова «обнимать» и «понимать» восходят к одному и тому же корню – древнему исчезнувшему корню.
ЛИЗА. Приблизила силуэт в зеркале на четыре шага.
ЮЛЬКА. О котором ещё Аристотель пишет где-то как об исчезнувшем.
ЛИЗА. И вдруг увидела, как прорезаются морщины.
ЮЛЬКА. Знаешь Аристотеля?
ЛИЗА. Именно прорезаются.
ЮЛЬКА. Что-то там nimea – и это означает что-то там «выхватывать из небытия». Я ехала сюда.
ЛИЗА. Как зубы.
ЮЛЬКА. Я возвращалась.
ЛИЗА. Как листья из почек.
ЮЛЬКА. Я перечёркивала всё на свете.
ЛИЗА. Высовываются наружу прямо из гладкой молодой кожи.
ЮЛЬКА. Я предавала того чувака.
ЛИЗА. Увидела, как опадают щёки.
ЮЛЬКА. Я понимала, что я его обниму.
ЛИЗА. И набухают…
ЮЛЬКА. Я поняла…
ЛИЗА. …будто спеют…
ЮЛЬКА. …что никогда…
ЛИЗА. …суставы…
ЮЛЬКА. …его…
ЛИЗА. …на руке…
ЮЛЬКА. …не обнимала.
ЛИЗА. Боже, но куда могли деться ресницы?
ЮЛЬКА. И тут я вспомнила про юношу с хорошо поставленной речью 13 лет назад.
ЛИЗА. И зеркало стало заваливаться куда-то в сторону.
ЮЛЬКА. Какого хуя?
ЛИЗА. И молодая, ещё двадцатишестилетняя рука…
ЮЛЬКА. Как можно?
ЛИЗА. …ловила напоённый временем воздух тёмной передней.
ЮЛЬКА. Как можно было поверить – в душе поверить – этому дуболомному программисту, который читал писателей типа Олдингтона и у настоящей жизни ещё даже пульса не щупал. Который женился в итоге на какой-то клуше и жалуется мне вконтакте, что она постоянно водит в церковь их детей. Взяла и поверила и всё: исхуярила крылья.
ЛИЗА. Её столбовая дорога начиналась от Елисеевского магазина.
ЮЛЬКА. Я не обнимала его.
ЛИЗА. В тот день она выходила с пакетом эклеров на Малую Садовую и там…
ЮЛЬКА. Я вообще никогда не обнимала тех, кого любила.
ЛИЗА. …вывалившись из переулка, в неё впилась глазами траурная старуха.
ЮЛЬКА. Потому что я же их любила…
ЛИЗА. Сначала отпрянула, а потом в несколько семенящих шагов догнала. Схватила руку и зашелестела:
ЮЛЬКА. …я же не хотела их там типа жечь.
ЛИЗА. – Дочка, не погуби, мне тебя сам бог послал, скажи, жив или нет мой сын. Сын, сыночек. Скажи, пожалей. – Да как же я?..
ЮЛЬКА. Держалась подальше…
ЛИЗА. …Вы обознались, бабушка, почём же мне знать.
ЮЛЬКА. Во мне никогда не был человек, которого я любила. Понимаешь это? А «нахуя мне вагина, если в ней нет тебя?» – как я прочитала недавно на одной стене дома в переулке Джамбула. Верней, на фотографии в фэйсбуке у одной классной девушки, но там стоял геотег.
ЛИЗА. Вы обознались, бабушка, почём же мне знать, – говорила она, беспокойно поглядывая на прохожих.
ЮЛЬКА. Я тотально, я по уши – не то что в говне – в небытие. Nimea, nimea, nimea.
ЛИЗА. А сама уже видела конопатое лицо здоровенного такого детины.
ЮЛЬКА. (Понимаешь «по уши»?)
ЛИЗА. Выражение растерянности и недоумения на этом лице
ещё было сильнее заскорузлой злобы.
Он жевал сосновые иголки –
клал в рот целый пучок, сжимал краюшки недоломаными зубами
и сосредоточенно вытягивал
пахучий
зелёный
жмых.
ЮЛЬКА. Я перечитывала его текст в «Баламуте» обо мне, и ревела, ревела, ревела. Его текст. «Одна моя знакомая». Я летела сюда и думала: что за чорт?
ЛИЗА. – Скажи только, жив ли. Я каждую ночь ворожу, да силы не хватает. А у тебя много. Хватит на тридцать трёх баб. Скажи, ждать мне, или помирать ложиться? – бормотала старуха, теперь уже воровато озираясь и стараясь пустить слова в самое ухо её, кажется, даже подпрыгивая.
 Отогнала видение и сказала устало, не понижая голоса:
– Жив ваш Сергей. На севере. Ждите, может и дождётесь. Он волевой. Не отчаивайтесь.
ЮЛЬКА. Он откроет дверь.
Или будет сидеть и болтать на кухне.
Или я постучу к нему в комнату, или что угодно, и я скажу:
Знаешь, я просто хотела
Провести с тобой ночь, если нельзя
Жизнь.
ЛИЗА. Словом, отпустила силу.
ЮЛЬКА. Он откроет дверь…
ЛИЗА. Откуда все они так безошибочно узнают в человеке ведьму?
ЮЛЬКА. …или будет сидеть и болтать на кухне…
ЛИЗА. Не по карим глазам с траурной каймой…
ЮЛЬКА. …или я постучу к нему в комнату…
ЛИЗА. …не по фамильной родинке у корня шеи.
ЮЛЬКА. …или что угодно…
ЛИЗА. Не по лучевой игре солнца в медных волосах.
ЮЛЬКА. И я скажу:
Знаешь, я просто хотела
провести с тобой ночь, если нельзя
жизнь.

ЛИЗА. Всё это было и раньше, и сходило с рук.
ЮЛЬКА. Знаешь, я просто хотела…
ЛИЗА. Даже муж всерьёз не догадывался, хоть и называл при гостях колдуньей.
ЮЛЬКА. (Хотя почему, почему, почему, почему, почему, почему нельзя?). Просто буду смотреть на него и скажу. Просто буду смотреть. Прямо в глаза. Бесстыдно. А потом сниму с него всё к чертям. А потом испытаю всё, чего никогда не испытывала. Что в меня входит человек, которого я люблю. Всё то же самое. Только любимый. Есть разница? В чём разница? В том, что я дотронусь до него рукой, и мне покажется, что ожог навсегда останется? Такая сизая багровая ладонь в пузырях волдырей. Сизая сизая багровая ладонь о тебе на память, слышишь? В том, что у меня станет выскакивать сердце и неметь язык? И я стану неумелой, как ребёнок? В том, что у меня будут течь слёзы от желания продлить вот именно вот это время навсегда? От знания, что оно кончится? И дальше будет вот такой шмат бессмысленной жизни? Но сейчас… В том, что стенки моего влагалища станут самыми важными квадратными сантиметрами поверхности во Вселенной? Самой важной материей? Самой материей? Самим бытием?
В том, что он, заразившись отчасти моим сумасшествием, немного занервничает, и будет не так хорош, как всегда? И это немного его раздосадует? Но я дрожу в его руках. Дрожу. Трясусь. Прячу лицо в его тело от ужаса посмотреть в глаза. И в этом так мало эротики. Так мало грёбаной физиологии. Но так много правды. Просто мышечный спазм. Как от агонии, но только от любви. В том, что мне бесконечно жаль, что для него это не то, что для меня, потому что я хотела бы сделать его бесконечно счастливым? «Как жаль, что тем, чем стало для меня…». Настолько, насколько возможно, настолько, насколько я сама сейчас. В том, что потом я не смогу на него посмотреть, и бояться, понравилось ли моё тело, и бояться рассвета, бояться дня? Мечтать о чорте? О, если бы за эту ночь я б ухитрилась продать душу, а! Как было бы в тему. Он бы за мной явился в клубах дыма и в сере весь, и больше ничего. Такой весь чёрно-красный, жилистый, как в «South parke». (Понимаешь «South park»?) Сказал бы: «должок!». И утащил в преисподнюю. Вечность в аду вспоминать эти объятья. Эти объятья. Объятья. Это выхватыванье из небытия.
САЛМАНОВА. Прости. Мне надо выпить. Нет, я не слишком психую из-за мёртвой улитки, нет, не слишком, нет.
ЮЛЬКА. Почему я всю жизнь столько думала?
САЛМАНОВА. И ты несправедлив.
ЮЛЬКА. Почему я всю жизнь столько думала?
САЛМАНОВА. Я не хочу её отгораживать от жизни, но от жизни, а не от… Не от этого…
ЮЛЬКА. Почему я всю жизнь столько думала хуйни?
САЛМАНОВА. Не от этой… Как это назвать.
ЛИЗА. И жила спокойно простая советская домохозяйка с недописанной диссертацией по Хлебникову, с умницей сыном и светилой-супругом.
САЛМАНОВА. Серая ширма, которую принимают за жизнь.
ЛИЗА. Гуляла по набережным.
САЛМАНОВА. Бесконечное приспособление к системе, вместо жизни.
ЛИЗА. Блистала на приёмах.
САЛМАНОВА. Бесконечное вписывание, встраивание, на которое у них и уходит вся жизнь.
ЛИЗА. Играла всё больше Шёнберга, не говоря, что это он.
САЛМАНОВА. То, что этот мир предлагает моей дочери.
ЛИЗА. Иногда, беседуя с кем-то из знакомых, видела, как тот умрёт.
САЛМАНОВА. Знаешь, чем старше она становится, тем мне трудней читать фэйсбук.
ЛИЗА. И тогда он терялся и не знал, как понять эту печальную нежность в её взгляде.
САЛМАНОВА. Про всех этих…
ЛИЗА. И видел ночью раскосые сны.
САЛМАНОВА. Это так же трудно…
ЛИЗА. Всё шло хорошо.
САЛМАНОВА. Это так же трудно как, подписывая какую-нибудь петицию, отвечать на вопрос «почему».
ЛИЗА. А тут отпустила силу.
САЛМАНОВА. Понимаешь, наши на кухне смеются над этим всем.
ЛИЗА. И изменился угол взглядов.
САЛМАНОВА. Зло смеются, горько, но всё-таки.
ЛИЗА. Стал острым и косым.
САЛМАНОВА. Перлы чиновников…
ЛИЗА. Смотрели настороженно.
САЛМАНОВА. …идиотические доносы…
ЛИЗА. Враждебно.
САЛМАНОВА. …пасквили этой повылезшей серости…
ЛИЗА. Заискивающе.
САЛМАНОВА. Смешно, ага.
ЛИЗА. Выжидающе.
САЛМАНОВА. Они смеются, как люди, которые уже смогли более менее себя огородить. Построить дамбочку.
ЛИЗА. Моляще.
САЛМАНОВА. Как-то. Как-то.
ЛИЗА. Смотрели украдкой, исподлобья, в спину – особенно.
САЛМАНОВА. А меня иногда охватывает такой холод по спине. Потому что мы-то что, а ей же с этим. Ей же в это. Я не знаю.
ЛИЗА. Иные подходили. Конечно, самые несчастные. Несчастные вообще тянулись, как смола. Шептали. Она отвечала всегда. Видела и говорила, даже если просящие застигали её в паре кварталов от Гороховой, от Большого дома. Не видеть и не говорить уже был нельзя. Она увязла в топкой колее своего предназначения. И если рядом был Сашка, он удивлённо смотрел снизу вверх
красивыми
папиными
глазами.
САЛМАНОВА. Недавно Гриша говорил… Я не знаю, получится ли передать. Говорил, что его в последнее время перестали трогать эти все наши отвратительные новости. То, чем заполнен фэйсбук. Что вибрировать на это – всё равно, что возмущаться по поводу того, что труп плохо дезодорирован. Труп страны – понимаешь? Ты понимаешь? Ты слышишь? Плохая связь?
Что его – про
Россию –
теперь волнует и жалит только то… Только столетней давности новости.
Потому что
он как бы стал чувствовать, что мы родились в погибшей родине.
Сто лет назад погибшей.
Я не помню точно, как он сформулировал,
но это как про то, что наша родина погибла задолго до нашего рождения –
наша родина,
то чем мы
любим и дорожим.
Мы ходили даже там на какие-то площади и в пикеты, но всё это немыслимо, потому что она – труп. Который просто так велик, что разлагается уже сто лет. Её нет и не может быть, мы её только помним. Только помним – не из памяти, а из книг.
Вот такое сиротство, вот.
Трупное мясо.
Поэтому мы обречены на проигрыш.
Но это только для нас, для таких, как мы.
Для большинства-то родина жива, для большинства это родина.
То что вот это всё. Это и есть.
Для них она жива.
И поэтому они в сто раз сильнее.
А не потому даже, что их больше, ага.
И в последнее время ему всё это открылось.
Ты молчишь, будто пережидаешь,
будто у меня
какая-нибудь там истерика.
Через слово? Через слово? Так, всё. Я так и пытаюсь. Я так и пытаюсь. Я пытаюсь об этом не думать. Я пытаюсь просто зарабатывать на квартиру и быть нормальной мамой. Но это же и её, нашей дочери, мёртвая родина, ага? …Это всё так же трудно, как, подписывая какую-нибудь петицию, отвечать на вопрос «почему».
ЛИЗА. Когда Алексей вернулся из института, она была в тёмно-зелёном платье тяжёлого шёлка. В мамином платье. Муж запахнул в пальто и крепко обнял в сумрачной передней. Почувствовала, как его дневная усталость стекает к ней в треугольный вырез и вьётся змеёй по телу. Положила пальцы ему на виски и дала сил. Тогда он, как всегда, ничего не заметив, стал раздеваться и рассказывать о своих изотопах – без умолку – словно ребёнок о только что народившихся котятах… Она не мешала.
Потом ел быстро и машинально. С бифштексом во рту говорил об открытии, к которому стучится в дверь.
ЮЛЬКА. Я не сказала самого важного.
ЛИЗА. Чтобы заполучить мужа целиком…
САЛМАНОВА. Прости.
ЛИЗА. …всегда приходилось высвободить всю силу…
ЮЛЬКА. Его жена.
ЛИЗА. …глаз и рук, и голоса, и тела…
САЛМАНОВА. Если б ты знал, как иногда страшно.
ЛИЗА. Заслонить, заполонить собой…
ЮЛЬКА. Дело в том, что я…
ЛИЗА. …его ненасытное сознание…
ЮЛЬКА. …никогда никого не отбивала…
ЛИЗА. …затмить…
САЛМАНОВА. Я смотрю на неё…
ЛИЗА. …таким долгим поцелуем…
ЮЛЬКА. Я верила, верила, верила в этот вонючий огонь.
ЛИЗА. …что эта властная сухопарая любовница-наука станет задыхаться.
ЮЛЬКА. Что от меня ничего хорошего..
ЛИЗА. А в тот момент…
ЮЛЬКА. …кроме сжигания…
ЛИЗА. …когда она…
ЮЛЬКА. Пусть уж он лучше будет с женой.
ЛИЗА. …ослабеет от нехватки кислорода…
ЮЛЬКА. К тому же, чем я лучше…
ЛИЗА. …взять верх.
ЮЛЬКА. Чем будет лучше…
ЛИЗА. …и насладиться…
ЮЛЬКА. …если я…
ЛИЗА. …временной…
ЮЛЬКА. …стану счастлива…
ЛИЗА. …трудной победой.
ЮЛЬКА. …а жена…
ЛИЗА. …трудной победой.
ЮЛЬКА. несчастна? ……..Какая-то арифметическая смена знаков.
ЛИЗА. Может быть, из-за этой силы сопротивления…
ЮЛЬКА. Во Вселенной.
ЛИЗА. …она и любила…
ЮЛЬКА. Бессмыслица.
ЛИЗА. …так…
ЮЛЬКА. Лучше всё оставить как есть.
ЛИЗА. …этого непринадлежащего ей до основания, слишком рано седеющего человека. Чью фамилию похожее на бычью тушу государство сулило занести либо в географические карты, либо в гущу арестантских списков.
САЛМАНОВА. Я смотрю на неё… Не то что бы она даже ангельски чистая.
ЛИЗА. А он не думал ни о том, ни о другом.
САЛМАНОВА. Нет, я вижу прекрасно, как она уже отлично чувствует внимание к себе людей, как понимает даже свою силу что ли, я отдаю себе отчёт, что через пару лет она станет нимфеткой, и запляшут такие бесы… Не кривись – никуда не деться. Это норм.
ЛИЗА. Когда встал из-за стола, надолго прижался губами к её макушке. И пошёл в свой кабинет.
ЮЛЬКА. Я читала это про себя в его тексте.
ЛИЗА. Точно часа она не видела.
ЮЛЬКА. Только гораздо лучше выраженное.
ЛИЗА. Но она знала…
ЮЛЬКА. Я понимала, что он меня понимает. Там ещё было много всего.
ЛИЗА. …что обычно этот визг тормозов на Караванной раздавался после трёх утра.
ЮЛЬКА. «Одна моя знакомая»…
ЛИЗА. Значит, у неё есть ещё четыре часа.
ЮЛЬКА. Так много про меня.
ЛИЗА. Узелок уже был собран и спрятан.
ЮЛЬКА. Я была в Перми.
ЛИЗА. Оставалось только ещё раз поцеловать
спящего сына
и отдаться мужу.
ЮЛЬКА. Я строила отношения.
ЛИЗА. Но в детскую…
ЮЛЬКА. Здесь тоже арифметика…
ЛИЗА. …было преступно нести…
ЮЛЬКА. …если тебе не-ради-кого жить, чтобы выжить, тебе нужен кто-то, кто живёт ради тебя.
ЛИЗА. …эту нарастающую тревогу…
ЮЛЬКА. Наверно, я хотела выжить.
ЛИЗА. …и останавливало осознание: это нужно ей – не ему.
ЮЛЬКА. Или выжить – это обязательство?
ЛИЗА. А в кабинете мужа плясала на столе и вертела тощим задом в наколках формул бесстыжая соперница, сильная и жадная, ч.т.д.
ЮЛЬКА. Поэтому уехала два месяца назад. И этот текст… Я прочитала, и… пишу Салмановой. Ночью тотально в соплях сижу и пишу. Он зовёт меня спать очень нежно – я шиплю на него. Тот чувак. Я не могла дышать. Я не могла наладить сердце. Что-то в какое-то пекло рухнуло. Обрушилось. Я что-то такое пишу. Про то, как вы все. Про то, как вы все. Как? Как? Как? Как? И она отвечает, что Дробужинский расстался с Катей. Гриша! Господи! Его компактная, уютная, безмолвная и домовитая жена. Я же смотрела на неё, на то, как она меняется в лице от того, что его имя произносят, я смотрела и думала: «Если он бросит её, она не переживёт. И из-за того, что я её по-человечески жалею, искурочивается вся моя жизнь». А спровоцировать его обманывать… Нет, нет. Я не хочу для него быть этим. Спаиваться с чувством лжи и вины. Может, гордыня – я не знаю. Итогом –
ЛИЗА. Время уходило.
ЮЛЬКА. …итогом – распатроненная жизнь.   
ЛИЗА. …Сказать ему напрямую о том, как завершится эта ночь и эта жизнь, – невозможно. Это значило бы самой оторвать от своей судьбы
последние мгновения
и променять их на ненужные звонки отходящим ко сну покровителям, на уверения, что всё ещё может обойтись, на корвалол и валерьянку. Нет.
ЮЛЬКА. Я – сильная, я – выдержу.
ЛИЗА. Кипы бумаг. Стол с потёртым сукном, на котором стены – стены из книг. Зелёная лампа. Виноватое «родная, ложись без меня, я приду через часик»…
ЮЛЬКА. А нет, нет, нет – всё в топку.
ЛИЗА. …решительно пропускается мимо ушей.
ЮЛЬКА. В итоге – спалила себя.
ЛИЗА. Проклятое вольтеровское кресло…
ЮЛЬКА. И ради чего?
ЛИЗА. …окружает его со всех сторон…
ЮЛЬКА. И вот… И тут…
ЛИЗА. …не подступиться…
ЮЛЬКА. …они вдруг расстаются.
ЛИЗА. Как бы хотелось подойти сзади и обнять так, чтобы сердце стучало ему в затылок.
ЮЛЬКА. И я понимаю…
ЛИЗА. Но кресло…
ЮЛЬКА. …в этот момент всё.
ЛИЗА. …сопротивляется…
ЮЛЬКА. Всё про этот ёбаный огонь, который полная туфта.
ЛИЗА. …и она, не раздумывая, просто перекидывает ногу в широкой юбке.
ЮЛЬКА. Всё про свою ёбаную жизнь…
ЛИЗА. Он не ожидал.
ЮЛЬКА. …которая, как мне казалось, не складывалась из-за того, что во мне есть какая-то поломка, какая-то трещина, из которой сочится временами полный ад.
ЛИЗА. Он говорит, что выбивается из графика, что должен ещё хоть полчасика…
ЛЬКА. А эта трещина…
ЛИЗА. …поработать…
ЮЛЬКА. …на самом деле…
ЛИЗА. …что у него пока слишком…
ЮЛЬКА. …эта трещина…
ЛИЗА. …большая погрешность…
ЮЛЬКА. …она вообще…
ЛИЗА. Но рука, рука…
ЮЛЬКА. …из-за того, что я не с ним!..
ЛИЗА. …рука…
ЮЛЬКА. …из-за того, что я не с ним!..
ЛИЗА. …рука…
ЮЛЬКА. …из-за того, что я не с ним!.. из-за того, что я не с ним! из-за того, что я не с ним! из-за того, что я не с ним!
ЛИЗА. …рука…
ЮЛЬКА. Какого черта? Какого, ну какого черта я не с ним?
ЛИЗА. …всё-таки ложится на голую щиколотку…
ЮЛЬКА. Какого хуя?
ЛИЗА. …и пальцы смыкаются вокруг…
ЮЛЬКА. Да я с ним вообще была бы другой!
ЛИЗА. …как кандалы.
ЮЛЬКА. Я была бы вся для него.
ЛИЗА. …как кандалы.
ЮЛЬКА. Это так легко.
ЛИЗА. …как кандалы.
ЮЛЬКА. Это так легко, особенно когда у тебя в последние дни глюк, что вены на руках пухнут как будто для бритвы.
ЛИЗА. И скороговорочно: «Сашка спит?»…
ЮЛЬКА. Когда в твоей жизни вообще уже ничего нет, потому что нет его. Всё одна безликая, бессмысленная серее серого сереющая серость!
ЛИЗА. …Вот только когда Алексей целовал её, вдавливая в подушку, она вдруг увидела, как он в ярком свете лампы, часто-часто моргая, навсегда от неё отрекается. Вот этим самым языком он говорит, что враг больше не является и не может являться его женой и матерью его сына. Allez.
ЮЛЬКА. И это всё. И это всё.
ЛИЗА. Её вопль он истолковал неверно.
ЮЛЬКА. И это всё. И я беру билет.
ЛИЗА. А потом
её внезапно обдало застарелым запахом самогона. Она закрыла глаза и увидела, как на заплёванных досках
вертухай
лежит на ней и будто
вколачивает в пол.
ЮЛЬКА. И это всё. И это всё. И я беру билет.
ЛИЗА. …Когда муж гладил её тяжёлой усталой рукой, она была далеко. Она видела воспитавшую её бабушку – совсем молодую, в простом белом платье, прыгающую через костёр с деревенскими девками. Незнакомую, лишь во снах приходящую маму в её парижском доме среди утончённых мистиков. И бесоглазую голую прабабку на новеньком юнкерском кителе в поле. С белокурой головой безусого юноши на груди. «Хорошо всё-таки, что у меня сын. Неплохо, что на мне всё кончится»».
ЮЛЬКА. И это всё. И это всё. И я беру билет.
ГРИША. Всё. Дальше не читай.
ЛИЗА. А что будет дальше?
ЮЛЬКА. Я прошу маму перевести мне на карту недостающие 4 тысячи. У меня даже голос сел, хоть я и не кричала. И я уже из аэропорта пишу тому чуваку. Который меня любит. В эту минуту понимаю его. А раньше – меня в основном раздражало. Его внимание и слова, и то, как смотрит. А сейчас… А сейчас я такая же. Куда всё делось? Где мой ум? Мои «воззрения». Моё «мирочувствование», как Гриша говорит. Меня накрыло – будто задушило – одно: это чувство, что мне тоже, что мне тоже, что мне тоже, что мне тоже, что мне тоже, что мне тоже, возможно. Хотя бы ночь, если нельзя жизнь.
Потому что всё это время думала столько всякой хуйни. Потому что во мне гниёт космос. Потому что во мне гниёт космос.
ГРИША. Всё. Дальше не читай.
ЛИЗА. А что будет дальше?
ГРИША. Я думаю, она родит на зоне дочь.
ЛИЗА. От вертухая??
ГРИША. Нет, ну, что ты. У неё там будет большая любовь.
ЛИЗА. Как это? Там?
ГРИША. Ты не читала «В круге первом»? Там были возможности иногда.
ЛИЗА. Да? Ну, хорошо. То есть всё неизбежно будет продолжаться? А почему «Кандалами цепочек»?
ГРИША. Ну, Мандельштам.
ЛИЗА. А когда ты назовёшь что-нибудь «Снег на Караванной», как хотел?
ГРИША. Ещё не сейчас. Ещё не сейчас. Ещё не сейчас. Иди ко мне.
ЮЛЬКА. Я бы хотела прийти к нему и сказать: «Просто знай: мой космос сгниёт без тебя». Мой космос сгниёт без тебя. (Ты понимаешь «сгниёт»? «Сгниёт» – это как прокисший суп. Это как плесень – не та, что на сыре. Как мне объяснить. Это такое тошнотворное зелёное воняющее месиво. Гной.
Червяки.
Опарыш.
Блевотная вонь. Вместо космоса.
Точнее из космоса.
Из бывшего космоса.
Из моего.
Ты понимаешь? Ты понимаешь?).
Господи, господи. Господи. Это гангрена всего.
САЛМАНОВА. Постой… Постой. А ты знаешь про Человека из рыбы? О, ты не знаешь. Нет, ты послушай. Не делай такое лицо. Я просто расскажу тебе про Человека из рыбы. Два слова. Я не знаю, как сказать. В общем, и говорить особенно нечего. Он просто приснился нашей дочери.
ЮЛЬКА. Космос сгниёт без тебя.
САЛМАНОВА. Она просто расталкивает меня ночью и говорит: «Мам, извини, пожалуйста, мне приснилось, что меня забрал Человек из рыбы». Вот и всё. Вот и всё. Вот и всё.
ЮЛЬКА. Это как прокисший суп.
САЛМАНОВА. Мне очень страшно. Я не знаю, почему мне стало так страшно.
ЮЛЬКА. Это как плесень – не та, что на сыре.
САЛМАНОВА. У неё был такой взгляд…
ЮЛЬКА. Как мне объяснить.
САЛМАНОВА. И она говорила так, как будто Человек из рыбы – это что-то хорошо известное и понятное, как Баба-Яга.
ЮЛЬКА. Это такое тошнотворное зелёное воняющее месиво.
САЛМАНОВА. Она же совершенно отважное существо.
ЮЛЬКА. Гной. Червяки.
САЛМАНОВА. …а тут в глазах такой ужас.
ЮЛЬКА. Опарыш.
САЛМАНОВА. «Человек из рыбы».
ЮЛЬКА. Блевотная вонь.
САЛМАНОВА. Лингвистическая конструкция.
ЮЛЬКА. Вместо космоса.
САЛМАНОВА. Просто конструкция. Угловатая и царапающая просто своей нелепостью – не более. Но ведь было же у него – у этого человека, у этой твари во сне и какое-то тело. Какая-то плоть. …И намеренье.
ЮЛЬКА. Ты понимаешь? Ты понимаешь? Господи, господи. Господи. Это гангрена всего.
САЛМАНОВА. Ты не понимаешь? Господи, блядь, как же ты далеко.
Мне кажется,
ты совершенно…
Ты… ты…
Я не знаю.
Я не знаю, что мне делать?
Чтоб до тебя достучаться. Что майку снять? Нет, я не успокоюсь, я совершенно не успокоюсь.

Это лишнее, но она и правда снимает майку.

САЛМАНОВА. Может, так ты хотя бы не будешь поглядывать в угол экрана на часы. Думаешь, я не вижу. Тебе будто бы всё равно. Она забралась ко мне под одеяло – такая тоненькая, от её волос не стало места. Ладно, я оденусь, я оденусь, хорошо. Хорошо. Конечно, ты прав, не произошло ничего страшного. Всё одеваюсь. Вот. Всё. Всё. Я сказала ей, что так она переплюнет самого Гофмана, это ей польстило. Она сказала, что не хочет больше видеть Человека из рыбы никогда. Никогда. Никогда… Никогда – понимаешь?

Всё уже почти иссякло.

САЛМНОВА. Никогда!
ЮЛЬКА. …Салманова не написала, что у него новая девушка. Почему-то не написала. Она же не знала, что для меня это важно. А может быть, я не дала ей успеть. Лиза прикольная. Лиза прикольная. Да. Да. Да. Лиза прикольная. Господи, господи. Господи. Это гангрена всего.
САЛМАНОВА. Салманов, Салманов, Салманов. Ей же богу. Это всё так же трудно, как, подписывая петицию, отвечать на вопрос «почему».

Звучит моя любимая песня. А может, и нет.

Событие и эпилог

На кухне Бенуа, Лиза и Стасик – человек, довольно случайно забредший сюда по приглашению Бенуа. Стасик пьёт водку. Больше в квартире никого нет. Лиза звонит по телефону, запредельно нервничая.

ЛИЗА. Привет. Ты далеко? Слава богу. Беги прямо домой, пожалуйста, у нас капсдец. Некогда объяснять. Катастрофа. Приходил человек из рыбы.
БЕНУА. Три.
ЛИЗА. Гораздо хуже. Дробужинский! Это не прикол. Они забрали Одри. Я в себе. Приходили какие-то проверяющие трое – что-то-там-опеки-попечительства. Я не представляю. Всё настолько неудачно получилось. Салманова ещё не знает. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, приходи скорей.

Никто не знает, что делать. Кроме Стасика. Он в порядке.

ЛИЗА. Как такое могло произойти.
БЕНУА. Liz, надо не сидеть, звонить. Милиция, асистенс. Службы детства. Кому нужно просить помощь: прокуратур, милиция, Унисет? Суду? Каких-то журналист – написать газета. Социальный ассистент?
ЛИЗА. Господи, это всё какой-то Китай. Прости.
БЕНУА. Приехали и забрали ребенки. Разве так нормаль?
ЛИЗА. Сейчас. Сейчас Дробужинский придёт – он работает в СМИ, у него должны быть идеи. Он скоро. Он сказал, что уже на Малой Садовой. Для начала надо просто успокоиться. (Стасику.) Простите… Простите… У нас здесь вообще-то форс-мажорная ситуация, вы не могли бы?… А впрочем, как хотите.
БЕНУА. Liz, Liz, нельзя делать ничего. Позвоните друзей. Надо создавать какой-то шума. Надо людей, которых могут подтвердить, что мы хороших людей. У вас нет подружки, который был такой ситуация? Никого не знакомы в милиции или чиновниque – не знаю. Вы наверняка иметь адвокат?
ЛИЗА. «Адвокат…».
БЕНУА. Это же какая-то просто жопь. Они должны понимать: это же «слёзка ребёнки». Как у Достоевских. Они что не понимат? Ребенки плакал.
СТАСИК. Чё-то вы раздухарённые – жесть. У меня один сегодня такой спрашивает? «А что это так раздухарился?». А я ему: «А Стасик он по жизни такой раздухарённый». Не поверишь.
ЛИЗА. Жизнерадостные отношения. Бенуа, послушай…
СТАСИК. У меня – знаешь, какая история была. Одна бабёнка – ну, любила меня сильно – она говорит: дай руку посмотрю. Такая: о, какая у тебя длинная линия таланта. Прям вот отсюдова вот до сюда. От самого бугорка. Ну, это уже лет восемь лет назад было, и я с этим жил, сука. А недавно начал одному корешку доводить, а он мне такой: «Чел, линия таланта – она от соседней кости. У тебя её вообще – прикинь – как бы нету». Я такой: «Не понял! А это у меня за линия такая, сука, трындец выраженная». А он мне: «А это, сука, линия печени».
БЕНУА. Полный бреда, Liz, полный ерунду. Какой прав вообще у них судить и решить, что для ребёнки. Они что хотят в какой-то крутой дурдом отправить или в лагерь? Что это за статьи? Мы не алкоголик, мы не сумасшедшие. А где диагноз? Эта тётque – она точно будет Одри трах мозги. Уверен, что она бывший комсомольский какой-то. Это просто как жесть. Боюсь, это как попасть в тюрьму. Ловушка какой-то. Краж!
ЛИЗА. Бенуа, Бенуа, подожди минуточку, пожалуйста, не кипиши. Дай сосредоточиться.
СТАСИК. Я бы с вами тут не сидел, если б моего Никитоса не закрыли. Вот человек Никитос! Вот человек. У него, короче, любовь. У него реально любовь. Ему однажды пробили, сука, лёгкое, и он был подключен к какому-то аппарату. Потом он сбежал из больницы, по пути подрался и пришёл к ней весь в кровавых проводах. У него кликуха была буддист. Он настолько буддист, что мог заснуть во время драки даже. Он у нас, короче, самый отчаянный, но к тому времени уже не работал – только пил. Он ужасно ревновал ее, у него были галлюцинации  и он писал матные слова у неё на обоях. А по утрам поверх… А по утрам поверх…
ЛИЗА. Алмазную сутру, вероятно.
СТАСИК. Не говори, чего не знаешь. Так у них и шло: красиво и страшно, да. …Потом ей позвонила его жена и сказала, что сожгла его вещи в ванной – только бы он не уходил…
ЛИЗА. Скажи мне, пожалуйста, Бенуа, прости, скажи мне, пожалуйста, а как здесь оказался… Я всё никак не возьму в толк: как здесь оказался этот…
СТАСИК (с достоинством; не без гусарства). Стасик.
ЛИЗА. Стасик. Стасик, откуда вы? Почему вы не уходите? Хотите, я вам с собою водки дам?
СТАСИК. А я привык. Стасик привык, что его гонят. Ему привычно.
БЕНУА. Liz, не волнуйся, я его сейчас попрошу.
ЛИЗА. Недотыкомка какая-то. А не Стасик. Господи, всё как какой-то грубый сон.

Открывают дверь.

ЛИЗА. Хвала богам, это Дробужинский.
РЕМАРКА. Входят Гриша и Юлька.
ЛИЗА. Хвала богам.
ГРИША. …Слушай, я прогуглил, если это органы опеки и попечительства, они должны предъявить разрешение на изъятие несовершеннолетнего.
БЕНУА. Они абсолют не понимат для слёзка ребёнки. Вот, что я скажу.
ЮЛЬКА. Она плакала? Ей объяснили, что происходит? Лиза, ты сказала ей, что мы её сегодня же вызволим?
ЛИЗА. Я… Всё очень неудачно получилось. Они сказали, что оформляют это как экстренный случай.
ГРИША. В смысле?
ЛИЗА. Они пришли «по сигналу», что Светка писала заявление, чтобы их пустили на фильм 14+. Устроила там маленькую бучу. И что-то там вроде ещё не так с какой-то ещё прививкой – я не поняла. Они сказали «сигналы». Они позвонили. Бенуа и вот этот были на кухне.
ГРИША. ??
БЕНУА. Stasique – про-мыш-лен альпинист. Мы случайно познакомились насчёт эркер.
ГРИША. Хорошо-хорошо.
ЛИЗА. Мы с Одри играли в хореографа-маньяка.
ЮЛЬКА. Знаю эту игру.
ГРИША. ??
ЛИЗА. Она была хореографом, который ловит жертв, связывает и заставляет смотреть свои танцы. На момент, когда они пришли, я сидела в комнате под столом с руками, привязанными галстуками её папы к ножкам, и смотрела её танец под Depeche Mode.
ГРИША. Действительно капсдец.
ЮЛЬКА. Тебе надо было поехать с ними.
ЛИЗА. Это всё было настолько быстро. И потом. Я же никто.
ГРИША. Она же никто.
ЛИЗА. Мне же даже ни одного своего монолога не дали – в отличие от всех. Никому даже не понятно, какая я.
ЮЛЬКА. Ну, да.
ЛИЗА. Они у меня сначала попросили документы, а потом, когда вдуплили, что я не мать… Они просто перестали со мной разговаривать. Что-то там про немытую посуду. Они вообще сказали, что здесь притон. Так неудачно всё вышло!
ГРИША. Фак. Ладно. Ладно.
ЛИЗА. Они сказали, что ребёнок в восемь лет толком не знает, как его зовут.
ГРИША. Она, конечно же, представилась Одри.
ЛИЗА. Это… это вообще. Ты не представляешь. Это вообще.
ЮЛЬКА. Это кошмар. Она же такая ранимая.
БЕНУА. Она ещё переживат от смерти Освальд.
ЛИЗА. При чём здесь это?
ЮЛЬКА. Когда я представляю её среди чужих людей, среди каких-то коров в халатах…

Гриша закуривает.

ЮЛЬКА. Дай, пожалуйста, мне тоже.

Прикуривает от его сигареты.

ЮЛЬКА. Крашенные масляной краской зелёные стены… Надо ехать туда. Надо пробить адрес. Мы должны обязательно дать ей знать, что мы с ней, и мы её вытащим.
ГРИША. Сейчас. Сейчас.
СТАСИК. Погодь, погодь, так если ты из Франции – может, ты знаешь, как там старец Фура?
БЕНУА. ?? Кто?
СТАСИК. Ну, старец Фура, сука, – что ты не помнишь? Помер уже, небось? Старец Фура – такой весь – ууу – старый. «Форд Боярд»? Тарантулы, махачи, всякое такое. Убойная тема. Я ещё малым смотрел. Там ещё этот был, этот, ну, как его. Ну как его… Не знаешь? Эх… Да ну тебя.
ЛИЗА. Это невыносимо, конечно.
ГРИША. Нормальный абсурд. Дело не в этом. Надо успокоиться. Не суетитесь. Сейчас я соображу, к кому можно, к кому лучше обратиться. Выкурю сигарету, и соображу.
БЕНУА. Чувство, что время стало тянуть себя как-то по-другом.
ГРИША. Хуже всего, что сначала надо понять, как сказать Салмановой. Вот поймём, как сказать Салмановой, а потом уже всё станет легче. Потом придёт решение.
ЮЛЬКА. Можно я…

Обнимает его. Это выглядит почти естественно. Курят.

ЮЛЬКА. Прости. Прости. Лиза, и ты прости. Я скоро уеду. …Это такая жопа.
ЛИЗА. Да.
ЮЛЬКА. Только на одну сигарету.
ЛИЗА. Пожалуйста.
БЕНУА. Как-то странно тянет себя время.
ЮЛЬКА. На одну сигарету.
ГРИША. Выкурим и будем действовать.
ЮЛЬКА. Можешь зажарить и съесть.
ГРИША. А?
ЮЛЬКА. Можешь зажарить и съесть моё сердце – настолько оно твоё. Извини. Извини.
ГРИША. Юлька-Юлька. Что-то ты, мать, совсем.
ЮЛЬКА. Я скоро уеду.
ЛИЗА. …Бенуа, скажи. А тебе приходилось бывать под ивой на стрелке Сите? Не понимаешь? Ну, остров Сите – да? – остров Сите, такая ива… на остром конце. Я сама-то не видела. Дробужинскому она очень нравится. Почти как снег на Караванной. Не приходилось?
ЮЛЬКА. Я – хорошо, я – сейчас. Я не должна была – прости. Ты права. Ты права.
ЛИЗА. Не переживай. Просто…
ГРИША. Сейчас я начну думать, сейчас, ребятки. Салманова считает, что Одри дома сейчас?
ЛИЗА. Я должна была вести её на танцы – было до выхода полчаса. Если бы они пришли чуть позже…
ГРИША. Они бы всё равно увидели Бенуа и этого…
СТАСИК (с достоинством). Стасика.
ГРИША. Стасика. После этого уже бы всё равно ничего не спасло. Надо было строже рассказывать Бенуа правила нашего дома. Как сказать Салмановой. Вот о чём надо…. Сейчас. Надо докурить и решить.
СТАСИК. Говорю одному: «А хочешь тараканами поменяемся?». «Нет, Стасик, у тебя очень жёсткие тараканы».

Входит Салманова.

САЛМАНОВА. Здрасьте. Вы что офигели курить? (Осмотревшись, Стасику.) Это ваше «влияние» что ли..?
СТАСИК. Стасик.
САЛМАНОВА. Допускаю. Вообще-то у нас пакт: в квартире не курим.
ГРИША. Прости. Мы по одной. Это сейчас исключение.
СТАСИК. Я отмечаю покупку контроллера. Уже шестой день. И я вам, кстати, так скажу. Вот вы всё «Франция-Франция». Я вам вот как скажу: твоя Франция весь свой сыр экспортирует. В самой твоей Франции одно говно.
ГРИША. А почему мы сыр не экспортируем, а у нас всё равно одно говно?
ЮЛЬКА. Гриша…
ЛИЗА. Браво…
САЛМАНОВА. Короче так. Я иду забирать Одри с танцев через двадцать минут. Чтобы к нашему приходу всё проветрили идеально. И как бы желательно… (Кивает на Стасика.) Мы же договаривались.
БЕНУА. Хорошо.
ЮЛЬКА. Хорошо, Светка, не волнуйся.
СТАСИК. Стасик гордый, Стасик привык.

Не трогается с места.

САЛМАНОВА. А что вы не удивляетесь, почему я вас не убиваю, да? А потому что я заключила сделку на продажу той постылой двушки, mes amis. Та-дам! Вечером, когда Одри заснёт, проставляюсь. Скольких нервов и человекочасов мне это стоило! Блин. Хочется забыть. …Но придётся помнить. Теперь меня переведут в отдел продаж, и я не буду гарцевать по десяти объектам в день. И это победа. Но, клянусь, не больше года. Салманов возвращается, нашу очередь сдают, въезжаем, кредит отдаём, и всё – в топку эти галеры. Поймайте меня, пожалуйста, на слове сейчас. Не встряну в это, не погрязну ни за какие деньги. Въедем – и брошу. Вообще… я не знаю… защищусь, наконец.
ГРИША. Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.
СТАСИК. Один человек с лопатой сказал мне, что в «Апокалипсисе» написано…
ЮЛЬКА. Человек с лопатой? Ребят, сделайте что-нибудь, а? В этих обстоятельствах это уже окончательно…
БЕНУА. Может, захочешь тоже какой-то сигарет, Sveta?
ГРИША. Дуб – дерево. Роза – цветок.
СТАСИК. Стасик вообще до Питера знаете, где жил? Где-где? В Кемерове, сука. В такую погоду вылезаешь из машины, и сразу как сатана. Так там, короче, знаете, что в шахты шахтёры брали с собой канареек.
САЛМАНОВА. Чего?
СТАСИК. Канареек. А чтоб определять уровень метана. Потому что метанометры, сука, они… шалят. Шалят они, понимаете. Короче, если канарейка дохнет, пора, значит, ноги делать. И это, сука, с незапамятных времён.
ЛИЗА. А где они столько канареек брали?
СТАСИК. Не о том думаешь, подруга.
БЕНУА. Друзей, друзей, надо не сидеть.
ЛИЗА. Слушайте, а где вообще живут канарейки?
САЛМАНОВА. У мещан.

Кто-то смеётся.

ГРИША. Душа моя, дай пять.
САЛМАНОВА. По крайней мере, Маяковский так утверждает.
ЛИЗА. Я имела в виду, в каком климатическом поясе.

Время тянет себя.

БЕНУА. Когда я ехаль в Петербург, у меня радости, вдохновение, страсть, желание творить. Сейчас такого нет. Это меня не мешает работать, но вкус другой. Я умел предположить, что, может, будет погода, или одиночество, что немного скучаю… Я не думал, что будет так много смех и веселье с вами, что станем таких друзей, но каждый день я всё более грустно. Я не знаю, как это совмещает. Sveta, может, захочешь тоже какой-то сигарет?
САЛМАНОВА. Ладно… Ладно… Так можно ещё долго, но лучше не так. Согласно заданному закону, моя героиня не знает о том, что произошло. И должна ещё несколько минут не знать. Это сейчас происходит не «театр в театре» – это немного другое сейчас: идёт время. Время тянет себя, как говорит Бенуа. Чем дольше они не говорят, тем им сложнее сказать. Мне, как актрисе, их жалко. Напряжение нарастает. Мне, как актрисе, больно от этого. Я сочувствую.
Я сочувствую. Я сочувствую им, я сочувствую нам, я сочувствую Одри, для которой сейчас где-то там на Большеохтинком разверзается адский кошмар, потому что она не готова совсем к этим чужим людям, у которых толстые набухшие пальцы с вросшими обручальными кольцами, манера вести себя с ней, будто с маленькой, но плюс к этому – канцелярский язык. И да, там действительно крашеные стены. Когда мы работали над пьесой, мы ходили смотреть. Всё очень такое… Как будто внутренность системы. Как она есть. Изнанка. Подноготная. Истинный цвет. Да, именно. Сама материя системы. «Это твой шанс узнать, как выглядит изнутри то, на что ты так долго глядел снаружи». Но Одри не глядела. Нет. Может быть, я виновата. У неё же в жизни было так много всего настоящего, и предполагалась, что она в подобном и проживёт…
Кстати, знаете, что Одри сказала на смерть Освальда? Вернее, когда я смалодушничала и соврала ей, что Освальд уполз?

Быстрый флешбек.

ЮЛЬКА. Она сказала ей, что Освальд уполз.
ЛИЗА. И что Одри?
ЮЛЬКА. Вот это ключевой вопрос. Что Одри? Одри всё поняла.
ЛИЗА. Что «всё»?
ЮЛЬКА. Вопрос ещё лучше. Я думаю, что вообще всё. Что Освальда больше нет, что это испытание, её нынешнее горе, именно её, что Салмановой страшно просто до…
ГРИША. Я понял.
ЮЛЬКА. И что сейчас надо помочь. И была такая пауза, в которой она набралась сил, и сказала – мне кажется, так, как говорят родители своим детям; а потом дети своим игрушкам. Она сказала типа: «Ну, что ж… На свободе ему будет лучше». Понимаете? Хотя было видно, что она всё поняла. Это… это я не знаю. Какой-то просто высший гуманизм.
ГРИША. Вот так послушаешь и решишь ненароком, что у человечества есть будущее.
ЮЛЬКА. Дробужинский… Гриша… Ты счастлив?
ГРИША. Юлька… Ну, ты же умная девчонка. Ты же всё понимаешь.
ЮЛЬКА. Прости. Прости, пожалуйста. Я завтра уеду. Я больше не буду. Я сорвалась.
ГРИША. Ну… Ну, ты что. Родная, ну… Ну… Ты же умная.
ЮЛЬКА. Помолчи, пожалуйста. Помолчи. Просто постою. Я скоро уеду.
ГРИША. Юлька-Юлька.
САЛМАНОВА. Я сочувствую всем. А, как героиня, я сейчас на подъёме. Это трудный большой зазор, и чтобы он осуществлялся как-то максимально без фальши, чтобы время тянулось и постепенно вытягивало что-то из каждого из нас, написан этот монолог. Ещё написана ремарка, что моя героиня начинает мыть посуду. Ненужная ремарка, но нормальные слова. Она – моет тарелки; они – не решаются сказать. Время длится. Они думают об Одри, которая там сейчас проходит санобработку. (Это мы уже знаем, как артисты, потому что герои в этом месте никогда не были, а мы ходили делать наблюдение, и там нам объясняли «процедуру», да).
Санобработку – Одри! Которая разборчивей, чем Клеопатра, во всём,
что касается солей для ванн, шампуней с запахом лаванды, пенок, лосьонов и бомбочек.
У которой на второй полке целая коллекция коктейльных трубочек, через которые она
пускает, лёжа в ванной, пузыри;
согласно подозрениям, смешивая шампуни, принадлежащие всем
женщинам квартиры.
Формируя очередь в совмещённый санузел.
Санобработку.
Одри –
где-то там.
Смогут ли они вытащить её? Кто-то должен знать об этом. Я, как актриса, должна это знать – я же читала пьесу до финала. Все мы должны. Моя героиня моет посуду. Гриша курит. Юлька обнимает его и говорит, что скоро уедет. Лиза хочет напиться. Стасик замолк, потому что заснул. Бенуа недоумевает. Система выхватывает из небытия своих жертв и детей. Ива на стрелке острова Сите – растёт. Что там ещё? Колышется. Крысолов опускает в мыльную воду верёвочную петлю. Кто-то встречает кого-то на выставке в Помпиду случайно. Гриша думает о том, что скорей бы уж снег. Он очень любит его, этот образ, «снег на Караванной». Ещё с филфака, где мы были однокурсниками, а Юлька младше на три. Она видела его вскользь, но познакомились они уже по объявлению в комьюнити – о поиске соседей. Странно: до вчера мы не знали, что она влюблена. «Снег на Караванной» – он даже хотел бы назвать так собственный журнал; арт-группу, альбом рок-баллад или хотя бы повесть. Он говорил: это всё, что осталось от родины – причём уже сто лет назад. Как от Гейдельбергского человека осталась всего лишь челюсть, а от Накалипитека – пята. Пингвины в Антарктике жмутся друг к другу и чувствуют плечо. Где-то в Перми вдоль блочной пятиэтажки идёт человек. Время тянет себя. Юлька думает: «Это всё-таки было безумием. Помешательство. Да, люблю, но жить без него и буду, и могу. “Поскольку я живу. Поскольку я живу”. Уеду, и на сей раз на запад. Вот только…». Стасику снится, что он взобрался на шпиль Петропавловки. И делает селфи и вот он уже герой. Одри отвечает на идиотские вопросы под запись.
Дуб – дерево. 
Роза – цветок.
Олень – животное.
Воробей – птица. 
Россия – наше отечество.
Смерть неизбежна.
Что ж.
Что ж.

Финал.

---

Псевдоним — Esther Bol. Драматург. Пишет, преимущественно, о трудной судьбе женщины в современном мире. Окончила Институт журналистики и литературного творчества в Москве в 2007 году. В 2009 году поступила в Санкт-Петербургскую государственную академию театрального искусства на театроведческий факультет. В 2010 параллельно поступила в только что открывшуюся магистратуру под руководством Натальи Степановны Скороход. В 2013 году получила степень магистра по специальности «драматургия». По текстам Аси Волошиной было поставлено около пятидесяти спектаклей в России (в том числе в МХТ им. Чехова, Александринском театре, БДТ, Театре на Таганке), а также в Польше, во Франции, Литве, Латвии, Эстонии, Чехии, Израиле, Молдавии и Уругвае.