* * *
Вдоль по Яузе, по Яузе пойдем,
разговор неторопливый поведем,
поведем неторопливый разговор
о судьбе, о славе войсковой,
об одной, отсюда на простор
выплывшей, персоне восковой.
Грезилось ей о большой воде
в небольшой немецкой слободе.
Помолчим, помянем в простоте,
а потом — о правоте-неправоте.
На мосту, ржавеющие, в ряд
всевозможные замки висят,
что защелкивали вместе по любви.
Сколько распрощались? Назови.
По любви не вышло, не срослось,
склеим ли по-новому? Вопрос.
Что отрезано, то намертво ль скрепим
и живой водицей окропим?
Приде ко мне, брате, в град Москов.
Шестьдесят на Яузе мостов.
* * *
Как бы под слоем извести,
слабо освещена,
но окончательно выцвести
всё не желает она.
Жестким малярным валиком
нужно в который раз
мне проводить по маленьким
трещинкам и прогалинкам,
еле заметным для глаз.
Выдумка блеклая, кажимость,
впадина вместо лица,
что предстоит закрашивать,
видимо, до конца.
* * *
Августовский свет лежит бесхозен
на пути и не слепит зело,
он протиснулся сквозь ветви сосен,
как через зеленое стекло
и мелкоячеистое сито,
что ступать неловко по нему,
будто это бисером расшито.
А под ве́ками мне разбавляют тьму
жаркие прилипчивые пятна,
всё никак от них не отмахнусь.
Он останется, мне уезжать обратно,
но и встретит, если вдруг вернусь.
* * *
Стрекоза отлетает свое, но едва ли иссякнут стрекозы.
Заполняются прочерки в перечнях у бытия.
Всё тучней виноград, напоследок вбирающий солнце и грёзы,
так ли важно – я выпью вино потом или не я.
Вечерами клубится туман, а наутро ржавеют вершины.
Холодок по хребту ощутимей, чего уж скрывать.
Это осень спускается с гор, продираясь сквозь дебри ожины,
чтобы утлые листья с прибрежных платанов срывать.
Но пока я среди тех, чьи смуглые бедра, предплечья, ключицы
покрывает неспешно соленым налетом волна, –
у кого накануне зимы, у какой стрекозы научиться
забывать, что и смерть навсегда в красоту вживлена.
* * *
Отзимовавший листок,
этот последний, с дуба
ветер сдувает не грубо
майский — лишь тронув чуток.
Понизу всходит, тесня
слой прошлогодних, забытых,
новая поросль, избыток,
жизни сырой толкотня.
Там, где коснешься земли —
столько былья посгноившей, —
будущего одолживший,
прошелестев, замри.
Сорванному с черешка
чем же тебе утешаться?
Что и за воздух держаться
силы хватает пока.
* * *
Еще держат две балки над моей головой
потолок этот – жалкий уголок родовой.
Неподвижные брёвна, прежний вид за окном,
но я вижу подробно – уменьшается дом:
убывает как будто за хозяином вслед
по такому маршруту, где не нужен билет.
На дубовые плечи русских кариатид
навалившись, далече уходить предстоит.
Нерадивый наследник, провожающий в путь,
оглядись напоследок, чтобы двери замкнуть.
* * *
Потому что беспалой ладони
мало проку в перчатке, Кирилл
носит варежки, но никого не
допро́сится, кто б подсобил
из ребят их ловчее напялить,
в коридорном толчётся тепле,
протирая культяпкой наледь
на стекле.
У него рюкзачок допотопный
и со сменкой линялый мешок,
если есть жизнь грядущая, то в ней
и за тот с меня спросят грешок:
потому что ладонью беспалой
рукавиц не натянешь, Кирилл
со своей этой просьбою малой
и ко мне подходил.
Но ведь все пацаны отказали!
Как же мне? И действительно, как?
Оправданья там примут едва ли.
А пока, малолетний дурак,
я друзей на футбольной площадке
нагоняю, машу им рукой
в тёмно-синей китайской перчатке,
но с английской нашивкой «Best Boy».
* * *
Солнце вставало в пять, мы тоже вставали в пять.
Нужно было не мешкая у забора червей накопать.
Как ни оденься — знобило в промозглые эти часы,
кроссовки отсыревали мгновенно от августовской росы.
После наскоро завтракали: хлеб, сало и чай,
есть совсем не хотелось. Отец говорил: налегай,
карп клюнет — не вытянешь, понял, не хватит сил.
Я не соглашался, скептически рот кривил.
Наша деревня в три улицы, петухи по дворам голосят,
на холме — развалины храма и старый церковный сад.
Раздавленной сливой сочится — из-под сизого желтизна —
небо, пока мы шагаем. Дорога не очень длинна.
Когда подходили к реке — стлался туман по реке.
Забросив и сосредоточившись на поплавке,
отец разминал свою «Приму». Шел девяносто восьмой
ненадежный, как и предыдущие. Он закурил весной.
Казалось, что ничего не изменится: будет ветла
надо мною поскрипывать также, а не сгорит дотла
во время грозы; такой же будет холодный рассвет
и ожиданье поклевки, которой всё нет и нет.
Я почти не ошибся. Можно проехать 300 км от Москвы,
река шумит на порогах, по-прежнему много плотвы,
можно закинуть удочку, нельзя возвратиться назад.
Хлеб отеческий сладок, солоно сало, дым горьковат.
* * *
Счастья нет, но есть зима и море.
Долго-долго ехали на юг.
Паузы в ненужном разговоре
заполнял колесный перестук.
Взяли чаю у широкоскулой
проводницы, но не стали пить.
Всматривались тщетно в тьму за Тулой,
в Курске выходили покурить.
Бабы на казачьем полустанке
продавали рыбу и вино.
Ветер пахнуть начинал с изнанки
водорослью, преющей давно.
Будто из тяжелой серой пряжи
море ткал отлаженный станок,
и сукно шинельное на пляже
собиралось складками у ног.
Древние скрежещут шестеренки,
проворачиваются валы.
На бесхозном лежаке-шезлонге
рядом посидим невеселы.
День кончался, нависала морось,
и, ладони спрятав в рукава,
мы безлюдной набережной порознь
уходили. Года через два
я ракушку за подкладкой куртки
вдруг нащупаю и пальцы обожгу.
Волны волокли медуз, окурки,
перья чаек, щепки, шелуху.
* * *
Я выжидаю, чтобы не портить кадр –
их соглядатай, едва ли не соучастник, –
остановившись невдалеке, пока
ракурс он ищет за пару минут до заката.
«Голову чуть повыше, ещё, ещё…».
Сам поправляет чахлую ветвь сирени.
Сразу понятно: профи работает, а она
так ему улыбается, так в этот миг красива.
Весь полукруг побережья, амфитеатр,
нежно подсвечен сбоку, включая чаек,
мачты «Корсара», горы и облака.
Море почти неподвижно и розовато.
Свет на лицо ей падает, на плечо,
свет уходящий, и удлиняет тени.
Этот старик, слепая его жена…
И ничего не зависит от объектива.
* * *
Мы умерли, и мы воскресли:
не сразу и не навсегда,
не все из нас, но даже если
вот так, как есть, то что тогда?
От голубого небосвода
до низкорослого куста
здесь равнодушна к нам природа
и безучастна красота.
Здесь новый день вовсю сияет,
бушует южная весна,
разверстая земля зияет,
а мы зеваем ото сна.
Не попрощавшись, как чужие,
расходимся по одному
жить дальше жизни небольшие,
уже не помня, почему.
* * *
Я ль не лавливал голавля,
не вываживал на блесну;
не ко мне ли благоволя,
он нагуливал толщину;
я ль тройной у него крючок
не выщипывал из-за щек?
Но приблизились холода –
обдало уже холодком –
всё темней, тяжелей вода,
мне с пустым уходить садком,
и оборванная блесна
серебристо блестит со дна.
Григорий Медведев
Поэт, родился в Петрозаводске, вырос в Тульской области. По образованию журналист. Публиковался в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Наш современник» и других. Автор двух книг стихов. Живёт в подмосковных Мытищах.
