Ода бересклету
Когда-то здесь, со стороны другой,
по самой кромке, на моей сетчатке,
сами с собой, со мной играя в прятки.
Зелёный берег. Солнечный прибой.
О бересклет крылатый, сахалинский,
корейский, горный, склоновый, скалистый,
маакский, мой тенистый бересклет, –
пульсирующий вереск, сердце лет.
Теперь когда, Кузнечик, годы, годы,
бессмертные, как муравьи, идут,
и я смотрю на них – в их муравьиной пади,
в моей морщинке – я смотрю на них:
я ничего, я ничего не помню,
но бересклет
звенит.
Её сережки
алели, лгали, плакали вот так.
* * *
Dum loquimur…*
Horatius
Осень. Закат. Свет золотой прячешь ты, Азия горная,
как бы в карман, в складку хребта, как дорогое кольцо.
Вот бы и нам, радость моя, женщина вечная, гордая,
взять и залечь в сырость и тишь, солнечных слушать скворцов.
Что говорить, это любовь, это случайность и вымысел,
это последняя воля твоих диких тянь-шаньских лесов.
Мак, василистник, кизильник, шафран, кто тебя, милая, выносил?
Здесь, на краю, шорох и снег, шёпот чужих голосов.
Память одна третьего дня, третьей мучительной ночи:
сохнущий в сумерках веточек хруст, почек слепая возня.
Асклепиадов нетронутый стих долог, но жизни короче –
александрийцы, надменны и злы, больше не примут меня.
Это конец? Нет, холода. Буду вино очищать и мне
боги простят дерзость мою и остальное пройдёт.
Я улечу. Только скажи. Слышишь, ревёт на прощание
аэрофлотовский, белый, как свет, белый, как смерть, самолёт.
*Пока мы говорим…
* * *
Ещё один чужой не слишком
прозрачной жимолостью грушей
заброшенный как сад забывший
и ставший ветром и песком
И всё вокруг — Гомера горе
смиренье трав терпенье света
ликующее на просторе
в лесные полосы одето
В дожде в листве в боях без правил
он никогда не будет прежним
мир этот мир давно оставил
цветущим нежным
19 марта
памяти деда
После долгой оттепели —
полоса уже подёрнулась синевой пролесок,
показались хохлатки —
игрушечные пальмы, звериные лапки,
и ветки бересклета — оруженосцы,
как слепые, уже толкались, пробовали пространство;
после долгой оттепели —
морозный день и редкие, как в ноябре, снежинки.
Я знаю, что нельзя ничего вернуть, повторить,
что всё прошлое заканчивается ранней весной,
совсем умирает.
Я знаю. Но это низкое небо,
эти немые певчие птицы,
их глаза
тёмного стекла
чёрной воды
отражение.
Мороз пахнет пролесками,
серо-сизый, в цвет дроздиных яиц,
и первый селезень, внезапный и своевольный,
над усынком — эскиз памятника.
Чёрный пруд
…и тот большой, серый, слепой пруд,
который нависал над его дальним дном,
как дождевое небо над ландшафтом.*
«Орфей. Эвредика. Гермес», Рильке
Долго хорольский дуб в твоё небо плакал,
Чёрного пруда ночной перевёрнутый купол,
черепаший панцирь, аполлонова лира, –
о, счастливый бог воровства!
На закате листва золотая,
и от ветра кипит её праздничный мир,
её старый черешчатый царь.
Постепенный таинственный холод
проникает, как ложь между нами, когда
тяжелеет вода, тяжелеет листва золотая.
Разлюбившее сердце,
вызрел выстрела
дятел
чёрный
ныряет стрелой по оврагам, рыдая.
Как руки Эвридики не чувствуя, руки свои
я ощупывал – я ли, Гермес мой, опять виноватый? –
некуда деться.
Полыни сухая латынь. Поздней цапли следы.
Темень звука в слабых руках воды.
Прошлого и будущего просторны сети,
как тюль на влажном морском ветру,
морозный ветер.
*дословный перевод
* * *
Песня дрозда легко и довольно точно
передаётся буквами и даже целыми
фразами человеческой речи…
орнитолог А. Н. Промптов
На холодном закате дроздиная песня чище,
свободней, разнообразней иволги, соловья,
когда они прилетят, дрозд достроит жилище
и перестанет петь: теперь у него семья.
Да и зачем, если вокруг такое:
от щёлканье воздух лопается, и из прорех
стекает золото царственного покоя.
Насвистывать свою песню в эти мгновенья — грех.
Сидит дроздиха на яйцах, клюв приоткрывши,
терпеливо ждёт листовёртку, бронзовку, червяка,
и течение жизни становится шире, тише,
и слышно, как в глубине гнезда ворочаются века.
О ещё будет время! в июле, может быть, в первых числах
или к середине месяца. Все затихнут. И дрозд споёт:
столько в песне его надежды, нот светлых, чистых,
что птенцы навсегда запомнят, в собственный отправляясь полёт, —
«Фи-липп, фи-липп, при-ди, при-ди, чай-пить, чай-пить…»
И дроздиха подумает: счастье такого дрозда любить.
Хорольская балка
Мутное стекло поздней воды,
бледная родинка первой дрожит звезды,
усынок тянется белым дубовым дымом.
Старое море, тяжёлый осенний пруд,
распахнём деревья над будущим и над бывшим.
Аполлоновки хвостами время стригут.
Ночь стоит одуванчиком облетевшим.
* * *
Синицы играют в пинг-понг:
в январе — единственное утешение.
Набрав в рот воды,
стоят вырубленные сады.
— Те-бе!
— Нет, те-бе!
Мячик звука — искусственный хрусталик,
глазок тюремный, застывший
в тайном воздухе предрассветном.
На окраине городе,
как на границе двух сред:
гражданская война природы и человека.
Щёлкнут выключателем —
и стоишь, припоминая дни прошлой осени:
запах пальто, намокшего от тумана,
звон мелочи в ящичке у кондуктора,
средневековые, почти флорентийские лица
яблок в Кольцовском сквере.
Тире пустых лавочек —
прочерк между датами рожденья и смерти.
Чёрные клавиши безымянные,
безмолвные, как путешествие Авраама.
Сквер — порт моего ожидания.
* * *
Полдень тих и высок, как загадка.
Обернувшись в соседнее дерево, дуб или клён,
ты стоишь мусульманкой в листве до колен,
и глазам твоим грустно и сладко
от солёного ветра с далёких морских берегов.
Не опомниться, не оглядеться.
Эту степь оглушило сарматское море веков,
а теперь ещё ты, актриска, столичная штучка, —
театрально бледна твоя бледная ручка, а сердце
горячей и грубей, чем кочевников пятки, —
завернись в жестяную листву, в эти цепкие ветки, —
только прятки возможны с тобой, только образ разгадки.
* * *
Маленькая, ты помещаешься под язык,
один слог имени, к которому так привык,
что не страшна разлука.
Ветра вой, из новости в новость кочующий вечный бой,
не забирающий никого
(так кажется, если смотреть без звука).
Если закрыть глаза —
долгие твои платья
и соловьиные слёзы длинные, как объятья,
год какой-нибудь нулевой,
две или тысяча девятьсот любой.
Как вокруг дерева или дереву поперёк —
бумажный солдатик, улетающий мотылёк.
Василий Нацентов
Поэт, литературный критик. По образованию ландшафтовед. Стихи, проза и критика публиковались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Юность», «Иностранная литература», «Наш современник», «Урал», «Эмигрантская лира», «Интерпоэзия». Лауреат премий «Звездный билет» (2018), «Лицей» (2024), Волошинского фестиваля (2025). Редактор отдела поэзии журнала «Юность». Автор книг «Лето мотылька» (Воронеж, 2019) и «Хорольская балка» (М.: Пироскаф, 2026).
